Цепочка порвалась, когда после купания зацепилась за гребень. Эдна забрала медальон в свою шкатулку. Мира весь остаток утра искала ленту для волос и спорила с Иланом из-за места у окна; ни она, ни он не считали это необычным спокойствием. Элара вошла, увидела мокрое полотенце и сказала: «Я не сержусь». Мира ждала другого, даже приготовилась извиняться, но женщина помогла ей достать упавшую ленту. После обеда Эдна починила цепочку. Мира попросила сразу её застегнуть: перед свадьбой тётя объяснила, что мамину вещь беречь значит носить. Я сверяю последовательность с записью; времени в тетради нет, только «утром».

— Она опять стала сердиться, когда вернула медальон? — спрашивает Риан. Мира качает головой: сперва она просто больше не приходила. Девочка играла с братом, потом слышала, как мачеха спорит с кем-то в коридоре и требует оставить детей в покое. Эдна уточняет: разговор был с Лиссой, которая несла ужин; о чём именно спорили, няня не слышала. Я не заставляю её угадывать. Достаточно, что женщина после утреннего исключения могла начать проверять свою догадку, а вместо этого вечер закончился ссорой у лестницы.

Мира помнит, как вышла из детской с рисунком и встретила Элару наверху. Та остановила её словами, которые при медальоне звучали как приказ подойти. Девочка сказала, что идёт к отцу, хотя его дома не было, лишь бы уйти. Женщина попросила снять цепочку. «Просто сними и послушай меня», — повторила дважды, подбираясь ближе. Мира прижимала медальон через платье, а Элара, получив отказ, попыталась сама достать застёжку. Эдна подоспела, когда девочка уже вырвалась. Я видела маленькое новое звено и представляла эту сцену, но сейчас слышу, как ребёнок возвращается туда словами, и всякая удобная мысль о добром намерении становится невыносима. Женщина хотела, возможно, помочь. В тот миг она заставила Миру защищаться от её руки.

— Не надо снова показывать, как именно, — говорю я, когда девочка начинает тянуться к своему вороту. — Я верю, что она схватила цепочку. И что тебе было больно.

Мира смотрит на отца. Ей нужно не моё разрешение остановиться, а уверенность, что после рассказа о падении никто не объявит её виноватой. Риан повторяет то, что говорил раньше: он приехал из-за её письма, которое было отправлено ещё до этой ссоры, и она правильно позвала его домой. Падение Элары не лежит на ребёнке. Девочка допивает воду. Я замечаю, как долго она держит стакан у губ, прежде чем поставить на стол. Потом она показывает место за дверью детской, где находилась, когда Эдна встала между ними.

Элара попятилась от няни к лестнице. Мира уже забежала за порог, поэтому не видела, как женщина коснулась ступени. Она услышала громкий удар, а когда выбежала обратно, Эдна звала на помощь. До сих пор Мира говорила, что не видела падения, и это правда: последнего шага она не видела. Эдна добавляет то, что наблюдала сама. Её обе руки были возле Миры; она не хватала Элару. Женщина отступила, запнулась о край верхней ступени и потеряла равновесие. Лисса прибежала с подносом из коридора уже после шума. Ни у кого из них нет рассказа о толчке. Эдна не ждёт, что её слова сотрут детский испуг, и не ищет для погибшей нового виновника.

Риан просит Эдну повторить, когда именно она пришла. Та говорит, что услышала повышенный голос и вышла из комнаты мальчика, оставив его у окна; показала Мире, что можно отойти к ней. Я вижу, как Мира напрягается от подробности: Илан мог слышать шум, но не видел взрослую у лестницы. Риан обещает поговорить с сыном сам и не требовать от него показаний, которых у шестилетнего мальчика нет. От необходимости знать всё ребёнку не стало бы безопаснее.

В тетради остаётся оборванная строка. Возможно, прежняя Элара хотела записать, что дочь впервые услышала её правильно. После этого можно было сесть рядом, показать лист и дождаться согласия снять украшение. Вместо этого женщина схватила цепочку, а Мира убежала. Я не говорю вслух, что она «почти спасла» детей: они не обязаны были догадаться о намерении женщины, которая уже кричала и закрывала их. Но мне трудно не смотреть на бумагу. Ответ был рядом с ней несколько часов, прежде чем она умерла.

Риан закрывает тетрадь и обращается к дочери не с объяснением, а с вопросом, хочет ли она сейчас остаться с Эдной. Мира говорит, что пойдёт к Илану: он наверняка ждёт, чем кончился разговор с тётей. Она забирает листы опыта и папку, а тетрадь оставляет мне. По пути к двери останавливается возле меня и спрашивает, слышала ли я утренние слова прежней Элары так, как она их описала. Я отвечаю честно: того утра не помню; знаю только её запись и Мирин рассказ. Девочка проводит пальцем по корешку папки и кивает. Ей нужно было не восстановить во мне чужую память, а убедиться, что я не присвою её.

Когда она уходит, Риан остаётся стоять у пустого детского стула. Он говорит, что до падения заставлял себя не верить оправданиям жены, потому что дети приходили к нему напуганные. Я беру оставленный стакан и отдаю его Эдне, чтобы не прятаться за чужой тетрадью. Говорю, что не следовало верить оправданиям на слово; следовало проверить, отчего две версии одного разговора не совпадают. Он слушает, не перебивая. Из коридора доносится голос Илана: мальчик просит сестру посмотреть, высохло ли у лошади ухо. Мира отвечает ему, и её голос звучит обычным. Только дверь за ней я всё равно не закрываю до конца.

На последней странице тетради остаётся несколько чистых строк. Я не дописываю за прежнюю Элару то, чего она не успела сказать. Завтра дети проснутся без медальонов впервые после многих месяцев; Мира уже знает, что обещания в этом доме могут звучать иначе, чем были произнесены. Мне предстоит узнать, поверит ли она своему слуху, когда не будет листа для сравнения.

Глава 18 Настоящий голос

— Вы сердитесь? — спрашивает Илан за завтраком, когда у него скатывается с ложки варенье. Вчера он отпустил мою руку только у двери детской, а сегодня опять сидит на расстоянии целого стула. Я говорю, что нет, и протягиваю ему салфетку, не касаясь его пальцев. Он берёт её после паузы и вытирает стол так усердно, что крошки летят на пол. Мира смотрит в тарелку. Риан не собирается объяснять сыну, что я ответила «правильно»: он слышал сам.

Через пять минут Илан повторяет вопрос, потому что опрокинул пустую чашку. «Тоже нет», — отвечаю я и помогаю поставить её на блюдце, когда он сам сдвигает чашку ко мне. Его взгляд задерживается у моего рта. Он проверяет не одно слово, а то, не сменится ли ответ, если он задаст вопрос снова. У меня в голове вертится желание пообещать, что больше никогда не рассержусь. Не обещаю невозможного. Говорю, что могу сердиться из-за беспорядка, но не стану пугать его и хватать, и что сейчас из-за чашки не сержусь. Мальчик обдумывает это, словно слишком длинное правило игры.

После еды Эдна ведёт детей в светлую комнату с видом на сад. У Илана на рисунке лошадь держит ухо крепче, чем вчера, но след клея остался. Он приносит бумагу мне и спрашивает, можно ли пририсовать ей второе, ещё большее ухо, чтобы первое не казалось оторванным. Я выбираю карандаш, он отодвигает свой стул ближе. Неожиданно спрашивает, собираюсь ли я когда-нибудь сделать ему больно. Риан, проходивший мимо открытой двери, останавливается. Я не умею гарантировать чужую жизнь целиком; могу сказать о собственном решении. Говорю, что не буду хватать его и причинять вред, а если он попросит отойти — отойду. Илан переспрашивает одно слово, заставляя меня произнести «не причиню тебе вреда». Он слышит именно его. Потом дорисовывает лошади гриву поверх порванной бумаги.

Мира сидит у окна с книгой. На одной странице она задержалась так долго, что Илан успел сломать карандаш и заточить новый. Она поднимает голову, когда я двигаюсь за другой коробкой красок, и, хотя медальона на ней нет, невольно прикрывает шею. Я спрашиваю разрешения пройти за её стулом. Она кивает и только потом замечает, что обеими руками держит ворот. Я оставляю краски на ближней полке вместо того, чтобы требовать у неё убрать руки. Слова дошли без искажения; телу для этого мало одного утра.