Перед уходом Риан просит вернуть нам все части отдельно. Мастер вкладывает каждую пластинку и волосы в подписанный конверт, а медальоны закрывает только временно, чтобы не повредить оправы; окончательный ремонт он сделает, если хозяин решит хранить их без вложений. Я замечаю, как Риан берёт оба конверта, словно это маленькие опасные существа, и убирает в свою сумку. Он обещал детям не выбрасывать даже застёжку. Теперь у него достаточно вещей, чтобы сдержать обещание, и недостаточно сведений, чтобы назвать имя.

Дома Илан ждёт нас у ступеней и сразу спрашивает, целы ли портреты. Мы показываем обе оправы, не отдавая в руки открытые медальоны. Мира приходит позднее, придерживая тетрадь под локтем, и замечает подписанные конверты. Риан рассказывает ровно то, что мастер сказал нам, без слова «виновник». В медальонах добавили чужую деталь и спрятали волосы Элары. Это делало её голос страшным, а её прикосновение болезненным. Илан просит проверить, нельзя ли просто вынуть всё и снова носить мамину вещь. Риан говорит, что пока она побудет в шкатулке: сперва мастер безопасно закроет крышки и убедится, что внутри больше ничего нет.

Мира спрашивает, много ли понадобилось волос. Я показываю расстояние между большим и указательным пальцами, совсем маленькое, и вижу, как её взгляд сразу падает на мои волосы. Мне хочется пригладить их и спрятать непрошеную тревогу. Вместо этого я говорю, что из нескольких волос нельзя узнать, кто взял их и остались ли у кого-то ещё. Риан принимает решение при детях: с сегодняшнего дня они не принимают новых украшений или оберегов ни от кого, даже от тех, кому привыкли доверять. Если вещь им дорога, сначала покажут ему; он не обвинит их за вопрос.

Илан вспоминает шнурок, который чинила тётя, и снимает его сам. Риан не требует выбрасывать его: кладёт отдельно для осмотра, а потом обещает спросить сына, хочет ли тот получить его обратно. Мира смотрит на братову пустую шею, потом на меня. Вчера она прочла слова женщины, которая заперла их в комнате, и всё равно взяла тетрадь с собой. Сегодня ей предстоит жить с новой мыслью: кто-то брал волосы из этой головы и желал, чтобы даже верно сказанное звучало для неё угрозой. Она спрашивает, можно ли увидеть место, где лежали волосы, не касаясь самой вещи. Я держу медальон на раскрытой ткани, Риан придерживает крышку. Мира наклоняется. Её вопросы теперь обращены не к моему голосу, а к рукам, которым позволили подойти к украшению.

Глава 21 Кто входил в ее комнату

Мира рассматривает пустое место под пластиной, потом отодвигается и спрашивает, где человек мог взять мои волосы. Я не отвечаю первым пришедшим на ум именем. После падения меня расчёсывала Лисса; до него у прежней Элары были горничные, камеристка, муж и любой, кому она позволяла подойти к своей щётке. Риан закрывает шкатулку, не вставляя находку обратно, и говорит дочери, что начнёт с того, кто входил в спальню. Илан хочет помочь и предлагает караулить дверь. Отец благодарит, но объясняет: нам нужны не новые сторожа, а воспоминания о прошлом.

Эдна уводит детей к урокам. Я задерживаюсь у кабинета и прошу Риана не устраивать разговор при них: Мира уже испугалась собственных волос, а обиды взрослых в коридоре ей ни к чему. Он согласен, но просит меня присутствовать. Я знаю дом хуже любой камеристки. Если кто-то назовёт вход, о котором я после падения не помню, мне придётся уточнять вместо того, чтобы уверенно спорить. От разговора с Рианом вчера осталось чувство, что он впервые смотрит не только на испуганных детей и не только на женщину с виноватым лицом, но и на пробелы между их историями.

Лисса приносит домовую книгу. В спальню жены по обязанности входили две горничные, камеристка и она сама, если требовалось принести воду или убрать поднос. Эдна заходила, когда Мира прежде просила Элару помочь с волосами или книгами; после ссор перестала появляться там без приглашения. Селеста бывала в гостях и иногда поднималась к сестриным вещам, хранившимся в моей комнате после свадьбы. Я вспоминаю овальную брошь с сухим цветком, но не связываю её с сегодняшней находкой: никто не показывал, что брошь открывается или что в ней есть место для волос. Список доступа выходит неприятно обычным. В нём нет нужного злодея на последней строке.

Камеристка объясняет, где держалась щётка. На туалетном столе рядом с лентами, которые по утрам снимала горничная, а раз в несколько дней чистила она сама. После падения Лисса сложила расчёски в шкаф, чтобы я не спотыкалась о незнакомые вещи. Камеристка помнит, что до того Селеста однажды помогала выбрать ленту для вечернего ужина, но не может поклясться, брала ли щётку в руки. Я прошу не угадывать ради нас. Женщина, не ожидавшая такого ответа, облегчённо уточняет точную дату: это было до того, как дети стали бояться Элары. Воск в медальоне не даёт нам способа подтвердить день.

Риан спрашивает про ремонты украшений. Я вижу, как Лисса ждёт от него имени Селесты, и не позволяю разговору свестись к одной женщине. Мастер, указанный в квитанции, чинил цепочки, но не вскрывал оправы по записи; их могла открыть сама хозяйка до и после ремонта. А волос хватило бы от любой щётки. Горничные перечисляют свои обычные поручения: сменить воду, собрать бельё, вынести расчёску в нужный день. Ни одна не сообщает о тайных гостях или подозрительных ночных визитах. Я сама поражаюсь, как легко хотелось бы услышать о незнакомце, чтобы никого знакомого не ставить под вопрос.

Селеста приходит по приглашению Риана ближе к полудню. После вчерашнего ограничения она просит сразу сказать, можно ли ей поговорить с детьми, и получает прежний ответ: пока только в присутствии отца. Она не идёт к детской. Риан показывает ей отдельные конверты и зарисовку старого мастера, не приписывая волосам происхождение, которое ещё не доказано. Селеста читает надписи, узнаёт оба медальона и спрашивает, не повредили ли портреты. Мне кажется, это тот же вопрос, который первым задал Илан, когда мы вернулись домой; похожесть успокаивает меня на секунду, потом я напоминаю себе, что она ничего не доказывает.

Она подтверждает ремонт цепочек перед подарком. Для простого оберега, рассказывает Селеста, не нужен мастер: она умеет наговаривать слова на домашние вещи, как когда-то сделала с защитным шнурком Илана. Но с такими волосами она никогда не работала и в моей комнате их не брала. Риан спрашивает, могла ли она попасть туда. Она вспыхивает: несколько раз приходила за письмами сестры или относила вещи детей, дверь обычно была открыта. Лисса это подтверждает. «Войти могла, взять — нет», — говорит Селеста, и я слышу, как старается удержать вторую половину фразы твёрдой. Ни у нас, ни у неё нет способа доказать это сейчас.

Я спрашиваю, оставались ли медальоны у неё после передачи детям. Однажды, когда у Илана плохо застёгивалась цепочка, он давал ей вещь на несколько минут; другие дни она помнит не все. Она сама предлагает спросить мальчика, но я возражаю: нельзя внушать ему, что любовь к тёте теперь требует правильных показаний. Селеста меняет предмет разговора, будто ухватилась за возможность показать полезное: приносит свою записную книгу с датой починки. Мы уже видели запись в главе 15, и она совпадает с квитанцией. Нового оправдания книга не даёт; ложью запись тоже не становится.

Эдна приходит, когда Селеста ещё сидит напротив нас. Няня сообщает, что дети закончили урок и Илан снова спрашивает, когда вернут его шнурок. Я прошу её остаться и отвечать за себя, не за мальчика. Она спокойно перечисляет, когда бывала в моей комнате, как хранила Мирин медальон в собственной шкатулке в день сломанной цепочки и куда поставила коробку с инструментами. До починки она не вскрывала оправу, работала только со звеном. Риан знает её много лет; это видно по тому, как он не готовит вопросов, а лишь просит объяснить время. Она не сердится на него и не бросает взгляд на Селесту, когда та напоминает, что няня тоже имела доступ к вещам.