— Пустите! Я не хочу оставаться с ней одна!

Детский крик пробивается сквозь тяжёлый сон. Я открываю глаза и вижу над собой незнакомую женщину в белом чепце. Она тут же выпрямляется и зовёт кого-то в коридоре. Мне хочется попросить говорить тише: голова болит так, будто я ударилась затылком о ступени. Последнее, что помню, — вечер, мокрый тротуар и скрип тормозов. Здесь за окном зелёные деревья, а на стене висит портрет женщины в старомодном платье.

— Госпожа Элара? Вы меня слышите? — Незнакомка придвигает к кровати стакан воды, но прежде, чем я успеваю ответить, всматривается в мой лоб. — Лекарь велел не вставать.

Элара. Я никогда не слышала этого имени. Пытаюсь сесть, и боль под черепом заставляет меня схватиться за край матраса. На мне кружевная сорочка; рука, которой я отбрасываю одеяло, кажется слишком тонкой и бледной. Женщина принимает моё молчание за слабость, подаёт стакан. Я пью, пачкая водой ворот, потому что пальцы дрожат.

— Что случилось? — спрашиваю я. Голос непривычный, ниже моего.

— Вы упали вчера на лестнице. — Она отворачивается к тазику с компрессами. — Господин уже едет. Ему отправили весть.

За стеной раздаётся звон разбитого стекла. Женщина вздрагивает и сразу смотрит на дверь. Из соседней комнаты слышен ещё один голос, взрослый, торопливый: «Мира, положи! Сейчас принесу ткань». Потом девочка вскрикивает от боли.

Я спускаю ноги на пол. Служанка пытается остановить меня, но я уже держусь за косяк. Коридор пахнет пчелиным воском и чем-то подгоревшим. До открытой двери всего несколько шагов. Я добираюсь до неё, пережидая приступ дурноты, и вижу девочку лет десяти среди осколков перевёрнутого стакана. Она прижимает ладонь к платью; на ткани расплывается узкая красная полоска. Служанка возле шкафа роется в ящике с бельём, никак не может нащупать чистое полотенце.

— Не ходи босиком, здесь стекло, — говорю я. Девочка оборачивается, и её лицо меняется так резко, что я останавливаюсь. Она смотрит на меня, словно я держу в руках нож. — Я останусь здесь. Дай мне посмотреть, сильно ли ты порезалась.

Я присаживаюсь за пределами россыпи стекла. Движение отдаётся в затылке, но если Мира увидит, что я стою над ней, будет только страшнее. Служанка наконец вынимает полотенце; девочка перехватывает его прежде, чем та подходит. Я замечаю на её шее серебристую цепочку с небольшим медальоном, темнеющим на светлом воротнике.

— Не бойся. Я тебя не трону. Просто покажи руку.

Мира отступает так резко, что задевает каблуком край ковра. Служанка ловит её за плечо, и девочка вздрагивает ещё сильнее. У меня нет времени понять, почему: внизу хлопает тяжёлая дверь, по лестнице быстро поднимается мужчина. На пороге он задерживается лишь на секунду — оценивает осколки, кровь на платье дочери и меня на полу. Высокий, в дорожном плаще, с тёмными волосами, собранными у шеи, он выглядит усталым после долгой дороги. Но рядом с девочкой усталость куда-то уходит.

— Мира, покажи ладонь мне, — просит он. Девочка сразу идёт к нему, осторожно обходя стекло. Он берёт её руку, разворачивает к свету и только тогда переводит взгляд на меня. — Зачем вы вышли из комнаты? Вам велели лежать.

Можно было бы сказать, что я испугалась за ребёнка. Он и сам это слышал. Я не знаю, кем ему приходится Элара, но замечаю, как Мира жмётся к нему, даже пока он осматривает её порез. Он вынимает из кармана чистый платок и прижимает к ладони дочери.

— Я услышала стекло. Она порезалась, — отвечаю я, удерживаясь за ножку кресла. — Не подходила к ней.

— Папа, она опять сказала, что если я попробую уйти, мне будет хуже. — Мира говорит в платок, почти не поднимая лица. Ткань уже испачкалась кровью, но она смотрит только на меня. — При служанке сказала.

Я разглядываю девочку, пытаясь уловить, не ослышалась ли. Служанка стоит возле шкафа с полотенцем в руках; если она слышала угрозу, почему молчит? Мужчина осторожно проверяет порез, затем передаёт дочери платок, чтобы она держала сама. Его взгляд возвращается ко мне.

— Я сказала ей: «Не бойся. Я тебя не трону. Просто покажи руку». Можете спросить служанку. — Я обращаюсь к женщине у шкафа, но та растерянно переводит глаза с меня на хозяина. — Вы ведь слышали?

— Слышала, милорд. Именно так госпожа и сказала, — отвечает она. Мира вскидывает голову, оскорблённая до слёз. Мужчина не перебивает ни одну из нас. Он кладёт ладонь дочери на спину, и та понемногу перестаёт дрожать.

— Вы называете меня лгуньей, потому что я услышала другое? — Девочка обращается не к служанке. От меня она ждёт привычного ответа; я вижу это по тому, как крепче она прижимает платок к ране. — Так всегда бывает. Вы скажете папе, что я всё придумала.

— Я не называла тебя лгуньей, — произношу я и сразу жалею, что заговорила. Мира прижимается к отцу. Даже мне слышно, как неубедительно прозвучало оправдание после её вопроса. Я пытаюсь найти другой способ объяснить увиденное, но могу предложить только то, что знаю: — Тебе нужен чистый бинт. Потом мы разберёмся, кто что услышал.

Мужчина уводит дочь на сухой участок пола, заслоняя ей вид на меня. Служанка отдаёт ему полотенце и бежит за водой. Я медленно поднимаюсь, держась за кресло. В голове путаются два воспоминания: вчерашний мокрый тротуар и чужое слово «госпожа». Если это сон после удара, он слишком последователен. Я чувствую холод досок под ногами и слабый запах крови.

— Я приехал раньше, — говорит мужчина, перевязывая Мире ладонь. — Она написала мне три дня назад. Письмо пришло на постоялый двор, пока я ещё был в дороге. У вас были эти три дня, чтобы оставить детей в покое.

Три дня назад я даже не знала о существовании этой девочки. Возражать вслух бессмысленно: Мира стоит рядом, и каждое моё слово попадает прежде всего к ней. Я прошу только об одном:

— Отведите её к лекарю. Если в ладони осталось стекло, повязки недостаточно.

— Отведу. — Он заканчивает узел, проверяет, удобно ли дочери держать руку, и просит служанку позвать лекаря в детскую. Лишь после того как Мира выходит вслед за женщиной, он закрывает дверь между нами. Не плотно: оставляет щель и прислушивается к шагам в коридоре. — Вы впервые сказали что-то разумное за много дней, Элара. Но я не стану ждать, когда вы снова сорвётесь.

Вот кем я ему прихожусь. Он произносит имя жены спокойно, без тепла. Я прижимаю ладонь к виску и спрашиваю, что именно произошло до падения. Мужчина принимает это за попытку избежать разговора. По его лицу видно, что лекарь уже предупреждал его о возможной путанице после удара; это ничего не меняет в принятом решении.

— Когда поправитесь, переедете в западное крыло, — говорит он. — Пока вы с детьми одна не останетесь. Я сообщил управляющему; комнаты готовят. Как только сможете говорить без лекаря рядом, обсудим, как закончить наш брак.

Я хочу ответить, что он не может судить меня за поступки человека, которым я никогда не была. Произнести такое здесь — значит потерять единственное объяснение, которое собеседник готов выслушать. И всё же от его спокойствия становится обидно. Он успел продумать комнаты, прислугу и развод ещё до приезда, пока я просыпалась в незнакомом теле и пыталась удержать стакан.

— Я ничего не помню, — говорю я. Это пока самая короткая правда, которую могу произнести. — В том числе то, что было между нами. Я не прошу оставить детей со мной. Дайте мне понять, за что они боятся даже смотреть в мою сторону.

Мужчина отступает от двери, когда в коридоре слышатся лёгкие шаги. Мальчик лет шести появляется за приоткрытой створкой. У него спутанные после сна волосы и деревянная фигурка коня в руках. Увидев меня, он тотчас ныряет под руку отца. Мужчина приглаживает сыну волосы; впервые за весь разговор я замечаю, как осторожно он умеет двигаться.

— Я ведь говорил тебе ждать в детской, Илан. Мира у Эдны. Идём к ней, — произносит он тише.