Илан осторожно берёт одну ленту, которую мать когда-то привязывала к его колыбели. Он не помнит этого, но Эдна помнит узел и показывает его на собственной ладони, не завязывая ленту на ребёнке. Я прошу оставить её на столе до осмотра, и он сердится: утром ему запретили новый шнурок, теперь старую ленту. Я соглашаюсь, что ему надоело ждать, и обещаю лично показать Риану её первой. Мира наблюдает за нами, сложив руки. Для неё запреты уже звучат без искажения, но легче от них не становится.

Мира замечает лист, торчащий между детскими рисунками. Бумага плотнее остальных, оборванный край неровный. Она узнаёт цвет тетради Элары раньше меня. Я прошу дать сначала проверить, не испортит ли она рисунок, но девочка уже вытянула страницу и держит за угол. Эдна отступает на шаг: такой вещи в коробке она не ожидала. Рваный край совпадает с отсутствующей полосой в тетради, которую мы смотрели вместе. Я не хватаю лист у ребёнка, хотя от того, как она молчит, хочется немедленно забрать у неё всё написанное.

Она читает первый абзац. Там не новая разгадка медальонов, а злость женщины, которую дети боялись: «Я больше не могу их терпеть. Иногда хочется, чтобы детей вообще не было рядом». Рядом карандашом отмечен день после запертой детской. Дальше несколько строк о том, что Риан снова поверит дочери, а жена останется одна со своей правдой. Я не знаю, кто положил страницу между мамиными вещами и когда она была вырвана. Знаю лишь, что Мира сейчас видит почерк прежней Элары, которому научилась доверять именно потому, что бумага не искажала голос.

— Не дочитывайте за меня, — говорит девочка, когда я невольно наклоняюсь к странице. Она читает до конца, хотя последние слова становятся всё более резкими. Илан подходит ближе, но сестра складывает лист: не хочет, чтобы он увидел его прежде, чем кто-то объяснит. Он обижается, потому что в коробке лежат и его рисунки. Я прошу Эдну отвести мальчика к окну и показать письмо матери без этой страницы. Потом поправляюсь: пусть сначала отец увидит всё, включая письмо, и решит вместе с детьми, что можно читать. Илан смотрит на меня с новым подозрением. Я признаю, что сейчас растерялась и изменила просьбу; не требую, чтобы он делал вид, будто не заметил.

Риан возвращается раньше полудня. Он видит коробку на столе и детей по разные стороны от неё; Эдна сама рассказывает о своём решении. Он сердится, но не при них. Просит няню остаться, чтобы позже обсудить нарушение правила, и спрашивает Миру, что она нашла. Девочка не отдаёт лист, пока он не пообещает не прятать его от неё. Риан читает, не сгибая бумаги. Его лицо меняется на середине записи, однако он не произносит оправданий прежней жены. Только спрашивает, видел ли кто-нибудь страницу до этого утра. Никто не видел. Селеста передала коробку закрытой, Эдна принесла её без осмотра.

Я думаю о том, что страница могла попасть сюда случайно вместе с рисунками, а могла быть подложена сознательно. Сказать это Мире сейчас значит превратить ненависть, записанную прежней Эларой, в загадку, которую взрослые расследуют вместо ответа. Я предлагаю Риану убрать прочие вещи до вечера и оставить дочери страницу, если она хочет держать её. Мира соглашается: бумага снова у неё в руках, хотя в первый раз ей хочется от неё избавиться. Илан спрашивает, почему все замолчали. Отец объясняет, что нашли старую запись, которая может обидеть их обоих, и расскажет ему отдельно после разговора с сестрой.

Мира идёт за мной до маленькой гостиной. Риан остаётся неподалёку, не прячется за дверью. Она останавливается возле того самого кресла, где я раньше оставляла ей обещания на листах. Разворачивает страницу и показывает первую строку, будто я могла её не заметить. Я слышала от неё про запертую комнату, сказала, что верю, а теперь прежняя женщина из этой записи явно хотела, чтобы детей не было рядом. Девочка больше не спрашивает, кто изменил медальоны. Её интересует, что бумага говорит о нас с ней.

— Значит, вы всё-таки нас ненавидели? — спрашивает Мира. Она держит лист так, чтобы между ним и мной оставалось расстояние. Я могу сказать, что не помню этих мыслей, и до сих пор мне хватало такого ответа для взрослых. Перед ребёнком он станет ещё одной половиной правды. Я смотрю на Риана: он понимает, что мы не подготовили разговора, но не пытается остановить дочь. Я прошу Миру сесть, если она хочет, и говорю, что отвечу на её вопрос целиком. Она остаётся стоять.

Глава 26 Кто тогда вы?

Мира повторяет вопрос тише, но не отступает. Я прошу Риана подойти, чтобы ей не пришлось позже узнавать от него, что он уже знал ответ. Он становится у двери, оставляя девочке путь в коридор. Лист у неё дрожит, и я впервые называю прежнюю запись тем, чем она была: в тот день Элара злилась на детей, написала страшное и действительно закрывала их в комнате. Я не стану защищать эти поступки медальонами. Потом говорю, что не могу честно произнести «я тогда думала», потому что в тот день здесь жила другая женщина.

Мира ждёт продолжения. Я рассказываю без описания другой улицы и чужой смерти в подробностях. После падения прежняя Элара умерла. Я очнулась в её теле, ничего не помня о жизни этого дома. Риан узнал об этом вчера; лекарь подтвердил, что сердце на короткое время останавливалось и что такие редкие истории здесь известны. Мы не скрывали от детей установленного виновника порчи — его всё ещё не знаем. Но историю моей жизни мы отложили, пока дети могли спокойно говорить со мной без медальонов. Теперь, после страницы, молчать дальше значило бы оставить Миру одну с неправильным «вы».

— Она умерла у лестницы? — спрашивает девочка. Я киваю и смотрю, не свяжет ли она это со своим бегством в тот день. Она связывает. Говорит, что если бы не вырвалась, женщина, может быть, осталась бы жива. Риан вмешивается прежде, чем мне придётся повторять его слова: ни один ребёнок не обязан позволять взрослой хватать себя, чтобы тот не оступился. Эдна видела шаг назад; Мира не толкала. Девочка отворачивается от него и спрашивает, почему нам нужно было узнать про душу лишь после того, как она сама принесла эту страницу. Я отвечаю: я боялась потерять её доверие и боялась, что мою историю примут за оправдание прежней Элары. Этот страх не давал мне права держать важное при себе вечно.

Илан появляется в дверях, потому что услышал от Эдны, что отец здесь. Я не предлагаю Мире слушать при брате то, что она только начала понимать. Спрашиваю, хочет ли она уйти или мы можем сказать ему простыми словами сейчас, без листа. Она отступает к книжной полке и молча кивает. Риан приседает перед сыном. Мама у детей умерла давно; женщина, на которой он женился позже, умерла после падения. Теперь в её теле живёт человек, который впервые увидел этот дом уже тогда. Илан смотрит на меня, потом на лестничный коридор за дверью. Он спрашивает, была ли я рядом, когда он порвал рисунок лошади. Да, была. Когда вчера он держал мою руку? Да. В день, когда его заперли? Нет.

Он долго считает дни на пальцах и, наконец, спрашивает, как меня теперь звать. Я не знаю, какое имя здесь смогла бы носить открыто; в прежнем мире у меня было своё, но оно пока не станет понятным ребёнку без рассказа о том мире. Говорю, что он может звать меня так, как привык, если хочет, а может пока никак. Илан пробует позвать «Элара» и следит, отвечу ли я. Я отвечаю. Ему этого оказывается достаточно, чтобы спросить, можно ли потом снова вместе рисовать лошадь. Риан обещает, что разговор о взрослых не отменяет рисунка. Мальчик отправляется к Эдне, но перед выходом предупреждает сестру, что ему потребуется ещё одно ухо для лошади. Она не улыбается.

Мира говорит, что он слишком маленький, чтобы понять. Риан не спорит. Ей же пришлось заметить перемену в человеке, которому она уже однажды доверила себя перед свадьбой, и теперь узнать, что прежнего человека больше нет. Я хочу подвинуть стул, но останавливаюсь: она у полки, между нами целая комната. Девочка держит страницу прежней Элары и спрашивает, где та теперь. Я говорю, что не знаю, что бывает после смерти; знаю, что она не разговаривает со мной изнутри и не забирает у меня решения. Лекарь не нашёл признаков её возвращения. Мира слушает так внимательно, что я не добавляю обещаний, которых никто не сможет проверить.