У двери появляется Лисса с чистой водой. Я прошу её передать лист Эдне и объяснить, что Риан должен знать о нашей переписке. Служанка задерживается, будто ждёт, что я уберу последнюю строчку. Вместо этого я складываю бумагу так, чтобы Мира открыла её сама. Эдна приходит за запиской; когда читает, её лицо остаётся суровым, но возражений нет.

К вечеру я вижу Миру в саду под окном. Девочка сидит на низкой скамье и держит лист на коленях. Илан гоняет деревянного коня по каменному бортику клумбы; она то и дело проверяет, не слишком ли он близко к воде. Несколько раз Мира поворачивает бумагу оборотом вверх. Я опускаю оконную раму, когда она смотрит в сторону дома: ей не нужна взрослая женщина над головой, пока она решает, что делать с ответом.

Новый лист приносят после ужина. На нём написано только «Уйдите». Я спрашиваю Эдну, где Мира хочет, чтобы меня не было. Няня отвечает, что девочка просила оставить лист у порога своей комнаты, когда я пойду по коридору, и тогда она сама увидит, послушаюсь ли. Значит, мне придётся появиться достаточно близко, чтобы она знала: я могла бы войти.

Я выхожу из комнаты после того, как Эдна возвращается к детям. Детская в конце коридора, под дверью полоска света. Я останавливаюсь на расстоянии нескольких шагов, где меня видно из приоткрытой створки, и разворачиваюсь обратно. Вслед не доносится ни просьба, ни движение; только за стеной Илан просит сестру перевернуть страницу. Мне хочется увидеть, смотрела ли она. Я обещала уйти и потому дохожу до своей комнаты, не оборачиваясь.

На следующий день письмо короче: «Не приходите до обеда». Я собиралась попросить у Эдны книгу о детских оберегах и для этого должна пройти мимо детской. Отправляю Лиссу вместо себя. Завтракаю в своей комнате, потом пытаюсь занять голову счетами Элары. На полях она аккуратно помечала расходы на книги и ткань; там, где могла написать о себе, обычно оставляла пустое место. Полдень наступает по звону часов снизу. Я не выскакиваю сразу в коридор: Мира попросила не приходить, а не стоять под дверью, отсчитывая минуты до свободы.

Вечером Риан находит меня в саду. Я вышла туда после обеда другим проходом и смотрю, как садовник подвязывает кусты. Мужчина останавливается возле дорожки, не подходя ближе. Вчера он получил от Эдны первый лист, и теперь я жду вопросов. Вместо этого он говорит о том, как уверенно Илан перечислил ему утром комнаты, в которые я сегодня не войду. Его сын уже считает моё обещание распорядком всего дома.

— Я не просила Миру поручать ему охранять меня, — отвечаю я, сдерживая раздражение. — Она проверяет, сделаю ли я то, что написала. Если это причиняет Илану тревогу, попросите Эдну объяснить: ему не нужно следить за дверью.

Риан не принимает ответ сразу. Он помнит, как жена прежде требовала от дочери повторять при нём каждое обвинение. Письма дают мне возможность разговаривать с Мирой без свидетеля; я сама бы тревожилась на его месте. Предлагаю ему читать всё, что передаю. Он спрашивает, не будет ли девочка считать это предательством. Я смотрю туда, где садовник привязывает мокрую ветку к опоре: после вчерашнего дождя её нельзя оставить без поддержки, но и затягивать верёвку нельзя. Так же трудно выбрать за Миру, что ей писать отцу.

— Я не собираюсь просить её скрывать записки. Скажите, что Эдна покажет вам их по вашему требованию, — говорю я. — Её слова останутся её словами. Мне важнее, чтобы она могла остановить разговор, чем чтобы мы с вами угадали, что у неё на уме.

Он смотрит на меня долго, будто ищет знакомую уловку. Потом признаётся, что Мира положила ответ с вопросом под подушку и не позволила ему читать. Я не рассказываю, что там написано: девочка ещё не просила хранить тайну, но это не значит, что можно отнимать у неё первый вопрос. Риан говорит, что пока не станет вмешиваться, если Эдна останется рядом при передаче листов. Я соглашаюсь; от этой маленькой уступки не становится легче, потому что она основана на его наблюдении, а не на доверии.

Утром Мира пишет: «Сядьте у двери. Не входите». Я беру стул у Лиссы и несу сама. Эдна открывает створку детской ровно настолько, чтобы я видела порог, но не кровати. Я ставлю стул у стены и сажусь. Из комнаты пахнет подсушенными яблоками; Илан спорит с няней, какую книгу читать. Мира молчит. Возможно, она смотрит на мои ноги и ждёт, когда я переступлю начерченную ей границу.

Проходит столько времени, что боль в затылке начинает снова напоминать о себе. Мне не хочется превращать этот сидячий караул в доказательство терпения, о котором потом все станут рассказывать. Я предупреждаю, что через несколько минут вернусь к себе. Мира подходит к щели и спрашивает, считаю ли я, что она наказала меня ожиданием. Я слышу в её голосе настороженную готовность к обычному «ты нарочно меня мучаешь».

— Нет. Ты попросила меня сидеть здесь, и я сижу, — отвечаю я, не пытаясь увидеть её лицо. — Если передумаешь, скажи Эдне. Я уйду тогда же.

Дверь открывается ещё на ширину ладони. Мира смотрит, хватит ли мне этого, чтобы сунуть руку внутрь. Я не двигаюсь. За её плечом Илан прижимает к груди книгу; увидев меня, прячется за занавеску кровати. Девочка замечает его движение и снова прикрывает дверь. Я принимаю это без слов. Только когда её шаги уходят от порога, поднимаюсь и уношу стул на прежнее место.

В моей комнате ждёт короткая записка. Эдна принесла её, пока я сидела под дверью; значит, Мира приготовила лист заранее. «Вы не знаете почему?» — спрашивает она. На слове «знаете» бумага протёрта почти насквозь. Я читаю вопрос ещё раз и понимаю: Мира поверила, что я признаю запертую дверь; теперь проверяет, не начну ли в следующем письме лгать о причине. Впервые у нас есть правило, которое она установила сама. И я ещё не знаю, сколько неприятной правды придётся произнести, чтобы его не нарушить.

Глава 6 Это я попросила папу

Я оставляю Мирин вопрос на столе и иду к двери детской лишь после того, как Эдна сообщает: девочка сама попросила меня снова сесть снаружи. Если отвечать на каждую записку немедленно, у Миры не останется времени решить, хочет ли она услышать ответ. Я беру свой вчерашний стул. На этот раз она оставила дверь приоткрытой и сидит на ковре с книгой, но не смотрит на меня.

— Я действительно не знаю, почему тогда заперла вас, — говорю я. Она проводит пальцем по строчке, которую уже дочитала. — Мне рассказали, как Эдна искала ключ. Если ты скажешь, что там случилось, я выслушаю. Если не хочешь, я не стану просить.

Мира переворачивает страницу и не читает дальше. В глубине комнаты Илан раскладывает на покрывале деревянных зверей. Он знает, что я сижу у двери, и держится за своей занавеской, хотя иногда выглядывает. Эдна штопает детский чулок возле окна. Она не вмешивается, но я замечаю, что иголка перестаёт двигаться, когда Мира наконец отвечает.

— Вы велели сказать папе, что мы всё придумали, — произносит девочка, глядя в книгу. — Илан плакал. Я сказала ему, что он может спать, а я подожду у двери, пока придёт Эдна. Вы хотели, чтобы он тоже признался. Он ничего не сделал.

Я держусь за край стула, чтобы не подойти к мальчику и не извиниться перед ним сразу. Он услышит что-то другое; даже если письмо помогло Мире, голос всё ещё опасен для них. Спрашиваю, сколько они просидели. Она пожимает плечами: было темно, она не считала. Эдна наконец кладёт штопку и добавляет, что управляющий пришёл с запасным ключом после её просьбы. Я благодарю за подробность и не спрашиваю, по чьей вине закрылась дверь. Эларина вина и без этого ясна.

— Раньше вы приносили нам книги, — неожиданно говорит Мира. Её палец останавливается на рисунке полузакрытого замка. — Вот эту тоже. Сказали, что мне понравится конец, но не рассказывали какой. Я тогда ждала следующего вечера, чтобы читать с вами.

Она захлопывает книгу, словно сама испугалась сказанного. Я вижу у неё на шее медальон матери, а рядом бинт на ладони; оба присутствуют в этой комнате и в прежних вечерах, о которых она говорит. Несколько месяцев назад у Элары была возможность читать с ней, не заставляя Илана скрываться за занавеской. Мира помнит это лучше, чем я.