— Люблю. Поэтому и дарю. Не потому, что девать некуда.

Я провела пальцем по жёлтому лимону. В горле вдруг стало тесно.

— Как на новом месте?

Оксана рассказала про начальницу, которая сама теряет ключ от бельевой и потом всем звонит. Я засмеялась, она тоже. Мы съели по булочке. Крошки остались на голом столе, и я не побежала за тряпкой.

Когда приехали дети, Оксана помогла донести пару лёгких сумок, обняла меня и уехала. Я смотрела, как её машина поворачивает за угол, и была рада, что мы успели попить чай.

Полина остановила меня в старой части дома, у кухонной двери. На косяке ещё виднелись отметки Дашиного и Кириллова роста, карандашные, почти стёртые. Рядом шли Полинины и две короткие чёрточки Семёна.

— Это закрасят? — спросила она.

— Наверное.

Я могла соврать, что новые хозяева обязательно сохранят. Вместо этого достала телефон.

— Давай снимем поближе.

Полина приложила к отметкам линейку. Фотографировала я, потом она сама. Семён встал у косяка и потребовал нарисовать ему ещё одну черту — последнюю в этом доме.

Даша посмотрела на меня. Я кивнула.

Он тянулся вверх изо всех сил. Кирилл прижал его пятки к полу.

— Жульничаешь, гражданин.

— Я просто вырос!

Мы провели черту. Даша подписала дату и почему-то сразу отвернулась к окну.

Потом мы поднялись в детскую. Полина убрала спасённого кита в большой конверт. На хвосте остались белёсые разводы.

— Новый нарисуешь? — спросил Кирилл.

— Этот нормальный.

— Нормальный так нормальный.

Я закрыла окно, проверила, не осталось ли чего в шкафу. В ящике нашёлся один детский носок. Семён отказался от него с возмущением: слишком маленький. Я всё равно положила носок в сумку.

Дети уехали с коробками. До приезда покупателей оставалось сорок минут. Алексей ждал в машине — я попросила дать мне пройтись одной.

Я начала сверху. В пустых номерах было прохладно, голоса с улицы слышались отчётливее обычного. В третьем на подоконнике остался круглый след от цветочного горшка. В пятом Виктор когда-то повесил зеркало слишком высоко, и мы ругались, пока он не переставил крепления.

Я помнила и это: как он стоял с дрелью, весь в белой пыли, а Даша держала отвес и командовала, притворяясь взрослой. Как мы смеялись над первым гостем, который принял нашу личную ванную за сауну. Как ночью перед открытием ели картошку прямо из сковороды, потому что чистые тарелки берегли для завтрака.

Тогда я была счастлива. Это случилось со мной на самом деле. Бумаги в папке не могли задним числом отнять и ту ночь.

В кабинете Виктора остались следы ножек стола. Я постояла на пороге. Сердиться было уже не на кого, но злость не исчезла от этого. Я всё ещё могла вспомнить его голос точнее, чем голос своей матери.

— Ну что ты наделал, Витя, — сказала я.

Ответа не было. Только за стеной включился насос.

На кухне я потрогала край столешницы, где мы делали детям бутерброды в дорогу. У двери задержалась, положив ладонь на старую латунную ручку. Полина маленькой дотягивалась до неё только на цыпочках. Я закрыла дверь и сняла с крючка последнее полотенце. Чуть не забыла.

На веранде ещё пахло рекой. Я опустилась в последнее оставшееся кресло. Оно было включено в опись, увозить его я не собиралась. Села и разрешила себе ничего не делать.

Я хотела здесь состариться. Представляла большой стол, взрослых внуков, Виктора напротив. Потом представляла себя одну, но всё равно здесь. Новая жизнь ещё не успела стать настоящей настолько, чтобы заглушить ту, которой уже не будет.

Я плакала, вытирая нос снятым полотенцем. Без красивого прощания. С обидой, с жалостью к себе, с отчаянным желанием отложить всё хотя бы на неделю.

В дверь тихо постучали. Алексей не вошёл, пока я не позвала.

Он сел на край соседнего стула. Я потянулась к нему, и он обнял меня, неловко упираясь коленом в стол.

— Я не хочу сейчас быть молодцом, — сказала я.

— Не будь.

Покупатели приехали вовремя. Мы прошли по дому, сверили то, что оставалось, записали показания счётчиков. Женщина заметила мои глаза, но ничего не спросила.

Я положила связку ключей ей в ладонь. Кольцо было тугое; Оксана всегда снимала с него ключи маленькой отвёрткой.

— У верхнего замка нужно чуть приподнять дверь, — сказала я. — Вам лучше петлю отрегулировать.

Она поблагодарила.

Я вышла за калитку, уже не проверяя, выключен ли свет наверху. Рядом стояла моя машина. В багажнике лежали чемодан, кружка с лимоном и конверт с китом.

Алексей спросил, хочу ли я, чтобы он повёл.

— Нет. Я сама. Только поезжай за мной.

Он кивнул.

На повороте я посмотрела в зеркало. Дом ещё был виден между деревьями. Потом дорога ушла в сторону, и вместо него я увидела фары Алексея.

Глава 40. Место для двоих.

Глава 40. Место для двоих.

До ключей от новой квартиры оставалась неделя. Я поселилась у Даши на раскладном диване, за которым прятался Семёнов динозавр с остатками волос. На второй день дочь попросила не перекладывать у неё ложки.

— Я же хотела удобнее.

— А мне так удобно.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Потом я вернула ложки. Вечером написала Алексею, что хочу выбраться из дома. Не моего — Дашиного. К этому тоже нужно было привыкнуть.

Он приехал за мной. Не спросил, куда ехать; я сама назвала старую набережную.

— Холодно там, — сказал он.

— Знаю.

Алексей достал с заднего сиденья шарф и протянул мне. Тёплый, колючий, совершенно не подходящий к пальто. Я намотала его в два оборота.

К причалу мы не спускались: на досках лежала наледь. Остановились наверху, возле ограждения. Река была тёмная, у берега покачивались тонкие обломки льда. Скамейку, на которой мы когда-то сидели, давно заменили другой. Я знала это и всё равно каждый раз удивлялась.

— Фотографию забрала? — спросил Алексей.

— Забрала. В коробке с документами. Положу потом в альбом, хватит ей по папкам ездить.

Он улыбнулся. Я прижала нос к шарфу.

— Я думала, когда дом продам, станет легче. А мне с утра хочется обратно. Проверить, как там. Понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, я не жалею о продаже. Просто…

— Я понял.

Он обнял меня за плечи. Мы стояли, глядя на воду, пока я не перестала подбирать правильное объяснение тому, что мне плохо.

— Когда ты уехал в Казань, я кое-что вспомнила, — сказала я. — Как провожала тебя тогда. В семнадцать. Я ведь ждала, что ты вернёшься с вокзала. Скажешь, что всё отменил. А когда не вернулся, решила, что ты меня не любил.

Алексей убрал руку с моего плеча и повернулся ко мне.

— Я думал, ты придёшь на поезд. До последней минуты смотрел в окно. Потом злился так, что две недели никому не мог нормально ответить.

— Два идиота.

— Довольно упрямых.

— Тебе был двадцать один. Ты мог быть умнее.

— Мог. Не был.

Я засмеялась, а потом снова заплакала. Алексей полез за платком, нашёл только бумажный чек и показал мне. Я достала свои салфетки. Мы стояли у реки, пожилые на взгляд какого-нибудь подростка, замёрзшие и всё ещё способные устроить себе несчастье из-за того, что не сказали вовремя двух фраз.

— Я не хочу больше угадывать, — сказала я. — Если будешь уезжать, скажи. Если рассердишься — тоже. Не надо уходить в свою правильную тишину.

— А ты не говори «уходи», если хочешь, чтобы я остался.

Я посмотрела на него.

— Тогда я правда хотела, чтобы ты ушёл.

Он кивнул.

— Значит, правильно сделал.

Мне стало больно. Но легче тоже — от того, что эту ссору не пришлось задним числом превращать в недоразумение.

— Теперь хочу, чтобы был со мной, — сказала я.

Алексей взял меня за обе руки, спрятал мои пальцы в своих ладонях.

— Я здесь.

— Не только сегодня. Я квартиру выбирала для себя. А потом поймала себя на том, что смотрю, куда твой стол поставить. И сержусь. Думаю: ну вот, опять начинаешь под кого-то подстраиваться.