— Он мог тебе сказать прямо, — ответила я.

— Мог. А я могла спросить.

Елена дала нам немного помолчать. Потом положила рядом копию апрельского акта.

Я увидела своё имя и чужой росчерк.

— Это другая история, — сказала она. — Долг по оплате труда не объясняет, почему здесь подпись Марины Львовны и ссылка на реконструкцию её дома.

Даша наклонилась к листу. На этот раз она не отодвинула его, не сказала, что Антон торопил.

— Я знаю.

Я смотрела на дочь и одновременно хотела двух противоположных вещей: чтобы она больше не пряталась за мужа и чтобы Елена убрала этот чёртов лист со стола.

— Даше ведь адвокат помогает, — сказала я. — Она всё рассказала.

— Да. И дальнейшие объяснения будет готовить с ней. Я не подменяю её защиту, Марина. У вас могут быть разные интересы, даже если вы мать и дочь.

Даша положила руку мне на локоть.

— Мам, я сама спросила, что теперь делать. Ты не сердись на Елену.

Я убрала ладони со стола.

Мне не понравилось, что дочь поняла меня раньше, чем я успела что-нибудь придумать.

Из офиса мы вышли вместе. На улице Даша достала телефон, прочитала сообщение и спрятала его.

— Антон?

Она кивнула.

— Спрашивает, посмотрели ли документы.

— Ответишь?

— Отвечу. Только не сейчас.

Мы дошли до её машины. Дочь открыла багажник, положила папку и какое-то время стояла, держась за край крышки.

— Я могу его пожалеть и всё равно не хотеть обратно? — спросила она.

— Можешь.

— Потому что сейчас мне его жалко. Очень. Получается, папа им помыкал, а он домой приходил и…

Даша не закончила. Закрыла багажник сильнее, чем хотела, вздрогнула от хлопка.

— А я всё ждала, что он с твоим отцом сам разберётся, — сказала я. — Они же взрослые мужчины.

Дочь посмотрела на меня.

— Я тоже так думала. Только про вас с папой.

Мне нечего было ответить.

Она обняла меня, коротко, неловко из-за сумочки между нами.

— Езжай. У тебя человек сегодня.

Я совсем забыла про оценщика и рассердилась на себя. До встречи оставалось больше часа, я успевала, но ощущение было такое, будто уже опоздала и заставила кого-то ждать.

Даша села в машину. Я помахала ей и пошла к своей.

Оценщика звали Павел Николаевич. Мы с Еленой выбрали его накануне из нескольких вариантов: он не работал ни с «Речным берегом», ни с Алексеем. Задание и стоимость я прочитала до подписи, отдельно спросила о сроке оплаты. За эту работу тоже предстояло платить, даже если результат мне не понравится.

Он приехал без опоздания, поставил у калитки сумку с прибором и спросил, где можно вытереть обувь.

— У входа коврик.

— Лучше ещё бахилы надену. У вас люди отдыхают.

Оксана показала, какие номера свободны. Осмотр занятых мы заранее согласовали с гостями. Я шла рядом и на каждом шагу хотела объяснить больше, чем меня спрашивали.

— Вот здесь мы окно потом расширяли. Солнце утром…

Павел Николаевич записал что-то в планшете.

— Документы на изменения есть в переданном комплекте?

— Елена должна была приложить. Я проверю.

— Хорошо. А отопление в этом крыле общее?

Я ответила. Он поблагодарил и пошёл дальше.

Ему не было дела до того, сколько раз я представляла здесь утреннее солнце, пока мы строились. Он не грубил и не торопился. Именно это и пугало: человек мог внимательно осмотреть мой дом, записать всё необходимое и не полюбить его.

В детской я подняла с пола забытый кубик. Оценщик попросил показать окно, я отодвинула штору. На подоконнике осталось светлое пятно от коробки с карандашами.

— Эту комнату тоже сдавали? — спросил он.

— Нет. Здесь внуки жили.

Он кивнул и сделал пометку.

Я сжала кубик. На одной грани был нарисован слон; возле его уха дерево было погрызено. Почему-то захотелось сказать, что это Семён постарался, ещё маленький. Но Павлу Николаевичу это было ни к чему.

На веранде он попросил показать выход в сад и уточнил границы участка. Я принесла папку, которую подготовила заранее. Он разложил листы на столе, придержал угол телефоном, чтобы не поднимало ветром.

— Вы можете хотя бы примерно сказать цену? — спросила я.

— Сейчас — нет. Мне нужно сопоставить документы, характеристики и предложения по рынку. И ограничения учесть в отчёте. Я не хочу назвать вам цифру, от которой потом придётся отказываться.

— А если я захочу продать быстро?

Он поднял глаза.

— Это отдельное условие. В задании у нас его нет. Вы хотите изменить?

— Нет, — сказала я слишком быстро. — Нет. Не хочу.

Павел Николаевич вернулся к листам. Через несколько минут я смогла разжать ладонь и положила кубик на подоконник.

Когда оценщик уехал, Оксана вышла ко мне с двумя кружками.

— Я вам тоже налила. Сахар сами.

Мы сели на ступеньки. Было жарко; чай пить не хотелось, но держать кружку оказалось приятно.

— Вы насовсем закрываетесь? — спросила она.

— Не знаю. Пока доработаем то, что есть.

— Я гостям ничего не говорила про продажу.

— И не надо. Продажи нет.

Она кивнула. Мы помолчали.

— Я сегодня у себя на новом месте была, — сказала Оксана. — Форму примеряла.

— Какую?

— Жилет и юбку. Жилет нормальный, юбка как на бабу для чайника. Сказали, перешьют.

Я засмеялась.

— Следи, чтобы не за твой счёт.

— Уже спросила.

Я посмотрела на неё. Загорелые колени, пластырь на пальце, чашка с нарисованным лимоном. Мне вдруг очень захотелось сказать, чтобы она осталась, что я сейчас всё придумаю, найду деньги, а эту дурацкую юбку пусть носят сами.

— Хорошо, что спросила, — сказала я.

Оксана допила чай и встала. До её ухода оставалось четыре дня.

Я отнесла кружки на кухню. В сумке завибрировал телефон.

Даша написала: «Я ответила Антону. Сказала, что документы видела. И что объяснение про подпись всё равно дам».

Я перечитала сообщение и положила телефон рядом с раковиной. Потом снова взяла.

Набрала: «С адвокатом?»

Ответ пришёл почти сразу: «Да. Мам, я не одна».

Глава 30. Не вырезая никого.

Глава 30. Не вырезая никого.

Кирилл перевёл деньги утром, без звонка.

Тринадцать тысяч. В сообщении написал: «Остаток. Всё».

Я проверила перевод, потом достала листок, на котором записывала его долг. Сорок две тысячи, шестнадцать, ещё тринадцать. Последняя сумма была обведена карандашом. Я зачеркнула её и написала сыну, что деньги получила.

Он ответил: «Вечером заеду. Фото привезу».

За два дня, прошедших после приезда оценщика, я успела трижды подумать, что не стоило просить Кирилла печатать этот снимок. Можно было самой отнести файл, не ставить сына в неловкое положение. Но отменять просьбу теперь значило опять сделать вид, что я его от чего-то оберегаю.

Я отложила телефон и открыла платежи.

Четыре тысячи ушли второму гостю, который отменил бронь. Ещё восемь — Оксане. Именно столько оставалось от просроченной зарплаты, которую мы сверили. Тысяча от Кириллова перевода пока осталась у меня.

Я не стала искать, кому бы её немедленно отдать.

Оксана подошла к стойке, увидела сообщение на телефоне и остановилась.

— Это весь тот остаток?

— Да. Проверь.

Она открыла сохранённую фотографию расчёта.

— Всё сходится.

— За последние дни и окончательный расчёт бухгалтер посчитает к твоему уходу. Это отдельно.

Оксана убрала телефон. Я ждала облегчения, какого-нибудь большого, заметного. Вместо этого она спросила, кому отдать ключи послезавтра.

— Мне, — ответила я.

— И журнал я вам оставлю. Там два поставщика перезванивать должны.

— Хорошо.

Она ушла наверх с чистыми полотенцами. Я посмотрела ей вслед и поняла, что задержкой зарплаты хотя бы могла объяснять, почему каждое утро думаю об её уходе. Теперь долга за тот период не было, а расставаться всё равно не хотелось.