— Когда?

— Завтра к одиннадцати можешь? Сначала обсудим объём и оплату. Там не на три дня, Марин. Хочу, чтобы ты посмотрела и сказала, возьмёшься или нет.

Я машинально потянулась к журналу заездов.

Открыла его, увидела пустую следующую страницу и убрала руку.

— Могу, — сказала я. — Приеду.

Глава 33. Твоя подпись.

Глава 33. Твоя подпись.

Оценщик назвал двадцать три миллиона семьсот тысяч. Я записала сумму на обороте списка продуктов, между сметаной и батарейками, и попросила прислать заключение.

— Это ориентир для обычной продажи, — сказал он. — Не обещание, что завтра найдётся покупатель.

— Я поняла.

Я ничего не поняла. Дом, в котором поместилась почти вся моя взрослая жизнь, теперь помещался в одной строчке. Бумажка лежала возле хлебницы; я перевернула её чистой стороной вверх.

На следующий день Елена прислала предварительный расчёт истцов. Из общих требований отдельно выделили шесть миллионов две тысячи — расходы, которые, по их мнению, пошли именно на мой дом. В таблицу попали и спорная третья поставка, и южная пристройка. Мы собирались оспаривать часть строк. Остальная сумма уже не выглядела чьим-то жульническим вымыслом. Я помнила новые окна, отопление, мокрую стяжку. Деньги в доме были.

Алексей приехал вечером, за день до отъезда. Привёз распечатку пояснений для суда и сумку, которую поставил возле двери. Я приготовила ужин, даже достала скатерть без пятна. На секунду представила, что он останется, утром будет искать носки и сердиться на ранний будильник. Обыкновенная ночь перед командировкой. Мне отчаянно хотелось получить хотя бы её.

— Посмотри, — сказал он.

В пояснениях было три страницы. До середины первой я читала внимательно, потом увидела знакомую фразу: «Основные этапы работ выполнены».

Ниже Алексей писал, что в первом заключении дал слишком общую оценку, опираясь в том числе на сведения Виктора. Не все работы он тогда проверил лично. Позднее указал ограничения в приложении, но первая подпись от этого никуда не исчезла.

Я подняла глаза.

— Это зачем?

— Потому что так было.

— У нас есть три листа, Лёша. Три листа, из которых видно, что ты предупреждал.

— И первый документ тоже есть.

— Твоя мать его людям показывала. А приложение прятала. Ты собираешься за неё отвечать?

Он отодвинул тарелку.

— Я собираюсь ответить за свою подпись.

Я дёрнула рукав кардигана: манжета зацепилась за браслет. Освободила её, сняла кардиган и бросила на спинку соседнего стула.

— Прекрасно. А можно было выбрать для этого другой момент?

— Когда?

— Не сейчас! Когда мне предъявляют шесть миллионов за окна и трубы! Ты понимаешь, как это прочтут? Даже их собственный специалист признаёт…

— Я не их специалист. И не твой. Я тогда сделал работу плохо.

Он сказал это тихо, почти буднично. Я ждала оправданий, а получила признание, против которого нечем было защищаться.

— Значит, теперь ты будешь честным, а я продам дом.

— Дом не из-за этой бумаги придётся продавать.

— Спасибо. Очень вовремя напомнил.

Алексей встал. Не к двери — к окну. Поднял занавеску, за которой ничего не было видно, кроме нашего отражения.

— Ты просишь меня написать, что я с самого начала всё проверил и ни в чём не ошибся?

— Я прошу не помогать им меня добивать.

— Марина, там не только люди, которые хотят тебя добить.

— Знаю я! — крикнула я. — Зоя, Вера, твоя мать! Знаю! Я теперь каждую чашку беру и думаю, не их ли это чашка. Мне во сне эти квитанции снятся. Ты можешь хоть раз побыть на моей стороне?

Он опустил занавеску.

— Я могу быть рядом. Соврать не могу.

— Как удобно. Твоё покаяние оплачиваю я.

Он посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно вернуть слова обратно. Вместо этого я выпрямилась. Спина заболела между лопатками.

— Ты уже взял деньги у покупателя. Потом вернул и стал хорошим. Теперь подпишешь это. Потом уедешь. А я останусь объяснять детям, почему у нас больше ничего нет.

— Не говори, что у вас ничего нет.

— Тебе виднее?

Он долго молчал. Я слышала, как в прихожей гудит зарядка его телефона.

— Скажи, чего ты от меня сейчас хочешь. Чтобы остался? Я могу перенести выезд на сутки. Чтобы ты побыла одна?

— Чтобы этой бумаги не было.

— Она будет.

Я отвернулась к раковине. На чистой вилке прилип кусочек укропа. Почему-то именно его я видела совершенно отчётливо.

— Тогда уходи.

За спиной скрипнул стул. Я ждала, что Алексей положит руки мне на плечи. Он собрал страницы, оставив мне копию.

— Я не исчезну. Если понадобится…

— Не надо. И не звони мне из гостиницы, пожалуйста. Не спрашивай, поела ли я. Я не выдержу.

Дверь он закрыл осторожно. От этого стало хуже.

Елене я позвонила сама. Прочитала вслух абзац и спросила, можно ли обойтись без его пояснений.

— Документы уже представлены другой стороной. Сделать вид, что первого заключения не существовало, мы не сможем. А точное объяснение лучше, чем новая недоговорённость.

— То есть он прав?

— Марина, я сейчас не про ваши отношения.

Я попрощалась. Убрала вторую тарелку, сложила скатерть. Еды было на двоих, и это казалось неприличным — будто я застала за враньём саму себя.

Утром пришло одно сообщение: «Выехал. Пояснения отправил Елене. Больше сегодня писать не буду».

Я открыла его, когда чистила зубы. Пена потекла на руку. Я стояла над раковиной и плакала так сердито, будто могла этим что-нибудь отменить.

Телефон снова завибрировал. Антон.

«Даше лучше не лезть с объяснениями. Подпись её. Если вы сорвёте нормальную продажу, отвечать будет она».

Я перечитала сообщение. Потом переслала Елене целиком, вместе с номером отправителя.

Дочке позвонила через минуту.

— Приезжай. Не одна всё это будешь разбирать.

Кита Полина спасала сама. Сняла его со стены, завернула в полотенце и понесла вниз, прижимая к груди, как живого.

Ночью прошёл дождь. Утром из-под подоконника в детской тянулась тёмная полоса. Синий бумажный хвост размок первым; капля за каплей вода стекала по нему на пол. Я сунула под протечку таз и позвонила мастеру. Потом ещё одному. Алексей знал, кого надо вызывать. Я чуть не набрала его, но вовремя увидела на экране нашу последнюю переписку.

— Ба, он высохнет? — спросила Полина.

— Высохнет. Только может покоробиться.

— Давай под книжки.

Мы разложили кита на кухонном столе. Семён хотел помочь феном, но перепутал кнопки и включил такую жару, что Полина завизжала. Я выдернула вилку из розетки, Даша отняла фен. На минуту стало смешно всем, кроме кита.

Потом дочь увидела у меня на телефоне сообщение Антона.

— Он и тебе написал?

Я пододвинула ей телефон.

— Ты что-нибудь ответила?

— Что сама разберусь. — Она потёрла ладонью лоб. — Смелая была. А ночью думала: вдруг правда посадят? Ты же знаешь, как он умеет. Сначала «давай я помогу», потом оказывается, что без него мы все сдохнем.

Полина подняла голову.

Даша поманила её к себе.

— Папа злится на меня. Я на него тоже. Вы с Сеней в этом не виноваты. Мы с бабушкой сейчас поговорим, хорошо?

— Он нас заберёт в субботу?

— Да. Как договаривались.

Дети ушли смотреть мультфильм. Даша поправила полотенце под китом и села.

— Может, сказать, что ты знала? Про подпись. Что разрешила мне за тебя поставить.

Я уже открыла рот. В голове мелькнуло: одна фраза, всего одна; дочь перестанет смотреть на меня так, будто стоит у края.

— Я не разрешала, Даш.

— Помню.

— Скажем, как было. С адвокатом. Не на лестнице и не Антону по телефону.

Она заплакала без звука. Я придвинула стул и обняла её. На этот раз не говорила, что ничего страшного не случится. Я этого не знала.

Мастер приехал после обеда. Он снял часть откоса и показал мне щель у оконного примыкания. Работал молча; я стояла рядом, пока он не спросил, не хочу ли я хотя бы отойти от пыли.