— Пусти.

Он отпустил.

— Я пытаюсь тебя защитить.

— Тогда не пиши мне ночью, что я сяду.

Подошёл лифт. Даша вошла первой, я за ней. Антон остался в коридоре.

— В субботу в десять? — спросил он вслед.

Даша повернулась.

— Да. Полине в час на кружок. В рюкзаке будет форма.

Двери закрылись. Дочь смотрела на своё отражение в тёмном металле. Потом согнулась, уперев руки в колени.

— Дыши, — сказала я и погладила её по спине.

— Я дышу. Чёрт… Мам, а ведь я его любила.

На первом этаже мы вышли и сели на подоконник между лифтом и цветочным магазином. Мимо шли люди. Я держала дочь за руку и не торопила.

Мне нечем было утешить её так, чтобы перестало болеть. Я тоже любила своего мужа. Теперь нам обеим предстояло как-то с этим жить.

Глава 35. Мамин сын.

Глава 35. Мамин сын.

В начале сентября Алексей приехал на выходные. Я узнала об этом от Елены: в субботу она предложила встретиться у неё и окончательно сверить документы, которые он собирался представить в суд. Надежда Андреевна тоже должна была прийти — со своей распиской и пояснениями по поставке.

Я нарочно опоздала на пять минут. Потом ещё три стояла у подъезда, поправляя рукав. Совершенно взрослая женщина, пятьдесят лет.

Он сидел на диване в приёмной, постукивая пальцем по краю телефона. Увидев меня, поднялся.

— Привет.

— Здравствуй.

Он похудел. Или я просто отвыкла от его лица. Мне захотелось потрогать складку у рта, спросить, хорошо ли он спит. Вместо этого я выбрала кресло подальше и расстегнула сумку.

Надежда Андреевна достала из пакета банку варенья.

— Это тебе. Абрикосовое. Баночка маленькая, в багаж влезет.

— Спасибо, мам. Я завтра на машине, можно и большую.

Она улыбнулась, но банку так и держала на коленях.

Елена попросила несколько минут: предыдущий посетитель задерживался. Из кабинета доносился мужской голос, потом зашумел принтер.

— Лёш, ты всё-таки подумай, — сказала Надежда Андреевна. — Я своё объяснение написала. Что не приложила. Зачем тебе ещё…

— Мы говорили.

— Там же твоё имя. Ты работу новую нашёл. Кто тебя потом позовёт, если сам напишешь, что ошибался?

Он посмотрел на банку. Крышка была обёрнута салфеткой и перевязана резинкой, чтобы не протекала.

— Мам, когда ты людям показывала мою фотографию, ты думала, кто меня потом позовёт?

Она выпрямилась.

— Ты был хороший специалист.

— И сейчас не самый плохой. Но тот отчёт я сделал плохо. Ты это прочитала. Там было написано, чего я не проверял и что нужно проверить. Почему ты убрала страницы?

Надежда Андреевна посмотрела на меня. Я потянулась к сумке.

— Я выйду.

— Не надо, — сказал Алексей. — Ты тоже должна это слышать. Если мама не против.

Она покачала головой. Не против или не может — я не поняла.

— Потому что после твоих трёх страниц никто бы не принёс деньги, — произнесла она наконец. — А первые уже принесли. Мы уже всем рассказали, что строимся, что будет доход. Я Зое говорила, соседке говорила. Они мне верили. Я думала, достроим, и всё окажется правильно.

Из кабинета вышел мужчина. Мы все трое замолчали, будто нас застали за чем-то неприличным. Елена выглянула, оценила наши лица и сказала, что будет ждать.

Надежда Андреевна пригладила волосы над ухом.

— Виктор умел так сказать… Выйдешь от него и думаешь: ну чего я паникую. А ты приходил сердитый. Сразу: нельзя, опасно, вы что творите. Я сердилась на тебя. Будто ты нарочно мне всё портишь.

— Я помню.

— А потом было поздно признаваться.

Алексей потёр переносицу. На миг я увидела мальчика, который устал уговаривать маму не делать того, что она всё равно сделает.

— Ты не хотела, чтобы я оказался прав.

Она закрыла глаза.

— Да.

Он не ответил. Я слышала, как у Елены в кабинете щёлкает клавиатура.

— Ты мне теперь не веришь, — сказала Надежда Андреевна.

— Если речь о деньгах или документах — я буду проверять.

— А если я заболею?

Голос у неё вдруг стал совсем старым. Алексей пересел к ней.

— Если заболеешь, приеду. Или врача вызову, смотря что случится. Мам, я тебя не вычёркиваю. Но исправлять это за тебя не стану.

Она отдала ему банку. Он поставил её рядом, взял мать за руку. Несколько секунд они сидели молча. Надежда Андреевна первой освободила ладонь, достала из сумки очки и сказала:

— Пойдём. А то Елена ждёт.

После встречи мы вышли втроём. Алексей вызвал матери такси. Она пыталась отказаться, потом села на заднее сиденье и ещё раз проверила, взял ли он варенье.

Когда машина уехала, он спросил:

— Тебя отвезти?

— Я на своей.

Мы стояли возле пыльного куста. Совсем рядом, в двух шагах. Я могла протянуть руку.

— Я прочитала твои пояснения, — сказала я. — Все. Не только первую страницу.

Он ждал.

— Я знаю, что ты не ради того, чтобы мне навредить.

— Спасибо.

Слово получилось сухим. Алексей сам поморщился.

— Прости. Я не знаю, как с тобой сейчас разговаривать.

— Я тоже.

Он хотел что-то добавить, но в кармане зазвонил телефон. Рабочий вызов. Алексей сбросил.

— Отвечай, — сказала я. — Тебе же работать надо.

Я услышала, как это прозвучало, и удержала его за рукав.

— Я без подвоха. Правда.

Он накрыл мою руку своей.

Тепло было знакомым до боли. Я сама отпустила первой. Мне ещё нужно было научиться видеть в нём человека, который имеет право не соглашаться со мной, а не обещание, что теперь меня никто никогда не обидит.

Первую большую смету я сдала на день позже, чем обещала. Татьяна приняла работу, вычеркнула из оплаты срочность и отправила деньги. Я несколько минут смотрела на перевод, прежде чем поняла: никто не сделал мне одолжения. Я получила ровно то, о чём мы договорились, с учётом моей же задержки.

На эти деньги купила себе лампу для стола. Остальное оставила на жизнь. Чек за лампу положила в карман, вытащила у машины и хотела спрятать к документам по дому. Потом засмеялась. Не всякая бумажка в моей жизни была доказательством.

Кирилл помог переставить стол к окну. Заодно принёс новые батарейки в весы и банку кофе.

— Ты чего меня снабжаешь? — спросила я.

— Я кофе тоже пью.

— Ты ко мне два раза в неделю заходишь.

— Вот, значит, за два раза.

Он ушёл возиться с проводами, пряча лицо. Я поставила кофе на полку и не стала считать, сколько денег он мне уже вернул. Сорок две тысячи были возвращены. Стыд сын таскал дольше.

В тот же день Елена позвонила и сказала, что расчёт готов.

— Только не слушайте за рулём.

Я ещё не завела машину, но ключи убрала в сумку.

На столе у неё лежали два листа. Один — со спорными расходами на шесть миллионов две тысячи, другой — с нашими возражениями.

Четыреста восемьдесят две тысячи из третьей поставки в мой дом не попали. Сорок две тысячи внутри другого платежа оказались моими собственными деньгами, прошедшими через Кирилла. Ещё миллион двести семьдесят восемь тысяч — старые расходы на южную часть: личный кредит, деньги от продажи маминого сада. Мы нашли банковские выписки, договор и квитанции. По некоторым покупкам было трудно разобрать даже название, но цепочка сошлась.

Я проверила вычитание на калькуляторе.

Четыре миллиона двести.

— Вот эту часть мы сейчас документами не опровергаем, — сказала Елена. — Но суд ещё оценит и основание требования, и все представленные доказательства. Я не обещаю, что просто возьмут нашу таблицу.

— А если возьмут?

— Тогда надо готовиться платить четыре двести. Плюс учтём расходы, когда будет решение.

Я коснулась ногтем последнего нуля. Он был плохо пропечатан, с разрывом внизу.

— Сдать дом в аренду?

— Посчитаем. Но вместе с ремонтом, простоями, налогами. И сроком, за который вы реально соберёте деньги.

Я уже считала. Получалось, что нужно снова открыть номера, нанять людей, жить на лестнице между гостями и каждую зиму ждать нового лета. В пятьдесят я могла ещё долго работать. Только больше не хотела работать именно так.