— Он тебе чужой. Мне нет.

Кирилл резко выдохнул, но спорить не стал.

Я придвинула к нему стакан воды, который он так и не тронул.

— Ты можешь злиться. Только не спрашивай меня, где я буду жить, таким тоном, будто я уже сбежала к мужчине и всех бросила.

Он поднял глаза.

— Я не так хотел.

— А я так услышала.

Мы помолчали. Потом Кирилл спросил, сколько я должна Оксане. Я показала ему список, не прикрывая ладонью суммы.

— Я могу раньше вернуть остаток, — сказал он. — За съёмку доплатят, тогда…

— Когда доплатят, вернёшь. Пока не обещай раньше срока.

Он кивнул и опять посмотрел в сад.

— Мне тут нравилось, — сказал он тихо.

— Мне тоже нравится.

— Я не про дом. Ну, и про дом тоже.

Я ничего не ответила. Позволила ему посидеть и не искать слов получше.

После его ухода я позвонила Елене. Мы договорились запросить условия у независимых оценщиков, не связанных ни с покупателем, ни с Алексеем. Пока только стоимость работы и сроки. Елена ещё раз уточнила, что оценка не обязывает меня продавать дом и не заменяет расчёт по иску.

Потом сказала:

— Игорь прислал копии того, что принесла Миронова. Перешлю вам. Оригиналы остались у него.

Я открыла письмо на ноутбуке уже вечером, когда гости ушли гулять, а на кухне всё было убрано. Сначала шли переписка и сообщения, затем — сканы буклета. Обложка потёрлась на сгибе; на ней был нарисован дом, в котором никто из этих людей так и не поселился.

На одном развороте Алексей стоял на стройке в каске. Именно про такой снимок говорила Надежда Андреевна: показывала соседям, вот, мой сын. Под фотографией шёл текст о проверке качества.

Я посмотрела на страницу дольше, чем нужно. Теперь я знала, чем эта уверенность обошлась всем нам, но на снимке он выглядел человеком, которому действительно хотелось верить.

Следующий разворот назывался «Наша история».

Мелкий текст, старые фотографии, неровные края, нарочно оставленные будто в семейном альбоме. Бригада возле грузовика. Виктор за столом с чертежом. Ещё один снимок был почти вдвое меньше остальных.

Я сначала узнала белую рубашку.

Потом наклон головы.

Увеличила страницу. Молодой Алексей стоял у воды, повернувшись к человеку за краем фотографии. Внизу, возле его локтя, виднелись чужие пальцы.

Я взяла телефон и нашла снимок из лодочного сарая — тот, который нашли в ящике при Елене. Нас двое на пристани. Мне семнадцать, ему двадцать один. Виктор снимал нас, стоя напротив; я его тогда почти не замечала.

На одном экране были мы. На другом — один Алексей и моя рука у его локтя.

В буклете рядом стояло: «Начинали вместе. Доверяем друг другу много лет».

Я перевела взгляд на фотографию из сарая. За ней в телефоне шёл второй кадр, оборот: двенадцатое августа и знакомый почерк Виктора.

«Вот с чего всё началось».

Я снова открыла буклет. Алексей смотрел на меня — туда, где на отпечатанной странице уже начинался рассказ о надёжности фирмы.

Глава 28. Мы там были вдвоём.

Глава 28. Мы там были вдвоём.

Я отправила Алексею две фотографии и положила телефон рядом с ноутбуком.

Он позвонил через несколько минут.

— Откуда это?

— Зоя Григорьевна принесла Игорю. Елена мне копии переслала. Ты такой буклет видел?

— Сейчас открою на большом экране. На телефоне мелко.

Я слышала, как он отодвинул стул. Что-то стукнуло, Алексей тихо выругался.

— Что там?

— Очки уронил. Подожди.

Я ждала. За стеной смеялись гости, кто-то спускался по лестнице. Вечер был совершенно обычный, и от этого обрезанный снимок казался ещё неприятнее.

— Снимок в каске помню, — сказал Алексей. — Его для отчёта делали. Потом Виктор спросил, можно ли поставить в материалы фирмы. Я разрешил.

— А этот?

— Нет. Этого не видел.

— Уверен?

Он помолчал.

— Такого разворота не помню. Копию того, что мне тогда показывали, я не сохранил. Больше сейчас ничего не скажу.

Я провела пальцем по краю телефона. Мне хотелось твёрдого «никогда». Он его не дал, и я не знала, огорчаться этому или радоваться.

— Они написали, что вы доверяли друг другу много лет.

— Мы работали вместе. Я тебе говорил.

— Я помню. Я про эту фразу.

— Марин, я не писал текст. Но фотографию со стройки использовать разрешил. Ещё до того, как увидел, что там происходит.

Я перевела взгляд на его молодое лицо. На снимке ему было легко. Мне тоже. Мы ничего не знали ни про буклет, ни про чужие деньги, ни про то, сколько лет потом будем разговаривать короткими, сердитыми фразами.

— Ты можешь приехать? — спросила я. — Я не допрашивать тебя хочу. Просто смотреть на это одной не хочется.

— Могу.

Я отправила Елене короткое сообщение: узнала общий снимок, приложила оба изображения. Ответа сразу не ждала, было уже поздно.

Потом закрыла ноутбук.

Алексей приехал без сумки. Я впустила его и провела на веранду, где оставила свет над столом.

— Не успела ничего приготовить, — сказала я по привычке.

— Я ел.

— Я тоже. Зачем сказала — не знаю.

Он сел рядом. Я снова открыла страницу.

Некоторое время мы смотрели молча. Алексей придвинул ноутбук, наклонился ближе. Без очков он щурился, и я машинально потянулась сделать изображение крупнее, но он уже увеличил его сам.

— Рука твоя осталась, — сказал он.

— Я заметила.

— И вода.

— А меня нет.

Он повернул ко мне голову. Я смотрела на экран и чувствовала, как нелепо звучит моя обида. У Зои Григорьевны нет своей квартиры, у меня арестован счёт, а я расстроилась, что муж вырезал меня из фотографии, где я стояла с другим мужчиной.

Только расстроилась я не из-за картинки.

— Я столько лет думала, что он не хотел тебя видеть даже на снимках, — сказала я. — Что выбросил бы всё, если бы нашёл.

Алексей не ответил.

Я открыла на телефоне полную фотографию и положила между нами.

— А он сохранил.

— Сохранил, — повторил Алексей.

— И сюда поставил.

С веранды было видно окно моего кабинета. Там висел другой снимок: я с блюдом, Виктор у мангала. Я хорошо помнила, как он тогда велел всем собраться, сам отступил на полшага, чтобы влезли гости. Любил, чтобы люди были на фотографии. Чтобы потом показывать: вот сколько нас.

Я опустила глаза.

— Я уже не понимаю, где у нас было настоящее.

Я закрыла ноутбук. В тёмном экране отражались две чашки и полоска света над нашими головами.

— Ты тогда сказал, что уезжаешь в понедельник. В семь утра, — произнесла я. — Я до сих пор помню время.

Алексей повернулся ко мне всем корпусом.

— Помню.

— Мне было семнадцать. У мамы нога в гипсе, документы в техникум поданы. А ты говорил: чего ты боишься, поедем, там разберёмся. Мне казалось, ты зовёшь, потому что ещё не знаешь, сколько со мной будет возни.

Тридцать три года назад мы стояли у этой же реки, только веранда была другой: у лодочной станции, под выцветшим полосатым тентом. Алексей рисовал пальцем на мокром столе дорогу до общежития. Объяснял, что место найдётся. Я спрашивала, где буду учиться, а он сердился: разве это самое главное? Мне нравились его руки, голос, то, как он говорил «мы». И всё сильнее хотелось домой, где было понятно, куда поставить мокрые босоножки.

— Я думал, если любишь, поедешь, — сказал он. — Очень удобная мысль. Тебе всё бросить, мне — ничего.

— Я могла попросить остаться. Или сказать: давай через год. Но ждала, что ты сам догадаешься. Потом сказала: «Значит, езжай».

— А я услышал, что тебе без меня лучше.

Он поправил чашку, стоявшую слишком близко к краю. Я помнила, что было после той ссоры. Виктор приехал с лекарствами для мамы, отнёс продукты на третий этаж. Не звал никуда. Сел чинить ножку табурета и спросил, купила ли я тетради к сентябрю. В его присутствии можно было устать, испугаться, попросить подождать.