Я перелистнула страницу.

«Н.А. — 2,1».

«З.Г. — 1,4».

«Л.П. — 980».

Я достала бумаги из суда и стала сравнивать фамилии истцов с инициалами. Надежда Андреевна Воронова — два миллиона сто тысяч. Зоя Григорьевна Миронова — миллион четыреста. Лидия Петровна Малахова — девятьсот восемьдесят.

Все трое были в списке.

На фамилии Вороновой я задержалась. Алексееву мать я когда-то видела всего пару раз, издали; имени не помнила. Вороновых в городе хватало. Я перевернула лист, рассердившись на себя: мало мне было самого Алексея, теперь ещё в каждой строчке его искать.

Возле инициалов Мироновой и Малаховой в тетради стояло «част.» и одна и та же дата — три месяца назад. После смерти Виктора.

Семнадцать минус две.

Пятнадцать.

Я тут же одёрнула себя. Частичная выплата не вычёркивала человека из иска. Дашина оговорка ничего не доказывала. Но именно так Даша и могла получить свои пятнадцать.

Я сфотографировала страницы и убрала тетрадь в сумку, которую носила с собой.

В половине второго ночи открыла сайт Елены Ракитиной и оставила заявку. Потом ещё десять минут проверяла, отправилась ли она. Потом открыла мессенджер, нашла чат с Дашей и набрала: «Ты не спишь?»

Долго смотрела на эти три слова. Потом стёрла, так и не отправив.

Наверху скрипнула половица. Я замерла, прислушиваясь. Кто-то прошёл по коридору, тихо закрыл дверь ванной. Вода не включилась. Через минуту шаги вернулись.

Я погасила лампу в кабинете.

Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел свет и спустился. На сегодня хватит разговоров.

В супружескую спальню я вошла в темноте. Свет с набережной падал на кровать узким прямоугольником. На стороне Виктора лежала декоративная подушка, которую он всегда сбрасывал на пол. Я взяла её и тоже сбросила.

Подушка упала слишком тихо.

Я легла на свою половину и закрыла глаза. За стеной потрескивало дерево. Раньше этот звук убаюкивал, а теперь я лежала без сна и вспоминала строчки из тетради.

В семь утра телефон сообщил, что Елена Ракитина может поговорить в восемь двадцать. В восемь я уже сварила кашу, собрала детские вещи из северного крыла, переселила постояльцев в южное и три раза запретила Кириллу объяснять мне, что оценщик не имеет права вскрывать стены.

— Я не собираюсь позволять ему вскрывать стены.

— Тогда зачем ты переселила людей?

— Потому что не знаю, что он имеет право делать.

— Я могу узнать.

— Узнай. Но людей я уже переселила, обратно дёргать не буду.

Кирилл бросил на стол связку ключей.

— То есть решать всё равно будешь сама? А зачем тогда мне узнавать?

— Начни с сорока двух тысяч.

— Господи, мам. Сейчас серьёзно?

— А когда? Ты обещал вернуть.

Он ушёл, не позавтракав. Через окно я видела, как Кирилл садится в машину. Не в свою старую серебристую «Ладу», а в чёрный автомобиль с затонированными стёклами.

Я не знала эту машину.

Даша спустилась с Семёном на руках. Он ещё спал, уткнувшись ей в плечо. Полина шла следом и волочила по ступенькам сумку с игрушками.

— Я сама понесу, — сказала я.

— Не надо, — ответила Полина.

Она обошла меня, старательно не встречаясь глазами.

Даша поставила Семёна на диван, накрыла пледом и пошла на кухню. Я последовала за ней.

— Ты видела красную тетрадь отца?

Она открыла холодильник.

— Какую тетрадь?

— С надписью «Веранда».

— Нет.

— Там инициалы вкладчиков.

— Мам, я правда не знаю.

Она достала бутылку воды и отпила прямо из горлышка. Даша всегда ругала детей за это. Несколько капель попали на платье.

— Почему ты сказала «пятнадцать»?

— Потому что ошиблась.

— Возле двух фамилий стоит отметка о частичной выплате после смерти отца.

Она опустила бутылку.

Теперь она смотрела прямо на меня.

— И что?

— Не знаю. Поэтому спрашиваю.

— Ты решила, что я веду тайный учёт папиных долгов?

— Я ничего не решила.

— Уже решила. У тебя лицо такое.

— Какое?

— Будто я уже наврала, а ты ждёшь, когда признаюсь.

— Так объясни мне, откуда взялось это число.

Даша закрутила крышку, поставила бутылку в холодильник и захлопнула дверцу.

— Антон отвезёт нас домой.

— Ты можешь остаться.

— Зачем?

— Потому что у тебя руки дрожат.

Она спрятала руки в карманы платья.

— У меня двое детей, муж, который всю ночь разговаривал по телефону, и мать, которая решила устроить семейное расследование. Странно, что дрожат только руки.

— Даш…

— Нет, мам. Ты вчера сказала, что никому не доверяешь. Я услышала.

Она ушла к детям.

В восемь двадцать позвонила Елена Ракитина. Голос у неё был низкий, чуть хриплый. К делу она перешла сразу.

— Коротко: документы получили когда?

— Вчера в восемнадцать сорок примерно.

— Что подписали?

— Только получение.

— Отлично. Никому не передавайте оригиналы, не подписывайте соглашения, не пытайтесь переоформить имущество и не удаляйте электронные файлы.

— Я не собиралась.

— Если кто-то предложит быстро решить вопрос с домом, сначала позвоните мне.

Мне понравилась Елена Ракитина.

— Оценщика впускать?

— Сначала попросите показать документы: кто приехал, на каком основании, что собирается делать. Ничего наспех не подписывайте. Я пришлю памятку. Если будут вопросы, звоните мне прямо при нём. В одиннадцать приеду сама.

— Сколько стоит консультация?

Она назвала сумму. Я открыла банковское приложение и увидела красное предупреждение об ограничении операций по расчётному счёту гостевого дома.

— Расчётный счёт дома ограничен.

— Личный?

— Пока нет.

— Наличные есть?

— Есть.

— Договор подпишем, оплату отложим до выяснения доступного счёта. И, Марина Львовна…

— Да?

— Алексей Воронов мне не клиент, не партнёр и не родственник. Однажды он дал показания в деле, где я представляла другую сторону. Я не обязана ему ничем.

— Почему вы это объясняете?

— Потому что он попросил не уговаривать вас мне доверять.

Я посмотрела на визитку.

— У него всегда было странное понимание помощи.

— Давайте пока про дом. Остальное потом.

В девять пятнадцать Даша с детьми уехала. Антон зашёл только забрать их вещи. Со мной не заговорил.

В девять сорок у калитки остановился микроавтобус.

Из него вышли семеро.

Первой — женщина в светлом плаще, застёгнутом на все пуговицы, хотя жара уже поднималась от дорожной плитки. Невысокая, прямая, с короткими седыми волосами. В руках она держала прозрачную папку с рекламным буклетом «Тихой гавани».

За ней выбрались полный мужчина с тростью, две женщины примерно моего возраста и пожилая пара. Последним вышел молодой парень с телефоном на стабилизаторе.

Я открыла калитку, но осталась в проходе.

— У нас закрытая территория. Вы к кому?

— К вам, — ответила женщина в плаще. — Посмотреть, куда наши деньги ушли.

— Надежда Андреевна? — догадалась я.

— Значит, фамилии вы уже прочитали.

— Сегодня будет официальная оценка. Вы не можете просто войти.

— А ваш муж мог просто взять?

Мужчина с тростью тронул её за локоть.

— Надя.

— Что «Надя»? Мы за эти окна платили, Гриша. Я хоть посмотрю, куда их поставили.

Парень направил телефон на дом. Я встала перед объективом.

— Съёмку прекратите.

— Это общественно значимая ситуация, — сообщил он.

— Это частная территория. Уберите телефон.

Он не убрал.

Я закрыла калитку перед объективом и накинула цепочку.

— Марина Львовна! — крикнула женщина из группы. — Мы не скандалить приехали!

— Тогда у вас плохо получается.

— Мы хотим присутствовать при осмотре!

— Приедет оценщик, разберёмся.

— Вы опять всё будете решать за закрытыми дверями!

Я вернулась и приоткрыла калитку, не снимая цепочки.

— Что значит «опять»?

Надежда Андреевна протянула рекламный буклет. На обложке был нарисован светлый двухэтажный корпус у воды. Большие окна, пандус, садовые дорожки, скамейки. «Пансионат нового типа для достойной зрелости».