На Лесной Антон встретил нас внизу. Забрал тяжёлую сумку, подставил щёку Семёну. Сын повис у него на шее, и мне пришлось нажать кнопку лифта за них обоих.

В квартире пахло средством для мытья пола. Антон вымыл прихожую и кухню; тряпка ещё лежала на краю ведра. У двери стояла спортивная сумка, из неё торчал провод зарядки.

Полина прошла в свою комнату. Семён побежал проверять железную дорогу и вернулся через минуту с рельсом в руке.

— Пап, там разъехалось.

— Сейчас поправлю.

Антон снял обувь и пошёл за ним. Даша посмотрела на часы, но ничего не сказала.

Я отнесла вещи в детскую. Полина уже стояла у подоконника, ощупывая землю в горшке.

— Он живой, — сказала она.

— Конечно. Мама поливала.

Внучка повернула горшок другой стороной к свету. Потом достала из привезённой папки рисунок и положила на стол: дом с четырьмя окнами. Я хотела спросить, какой это дом, и не спросила. У ребёнка вполне мог быть просто рисунок.

Пока Даша раскладывала на кухне продукты, я зашла в ванную вымыть руки. Увидела тот самый кран-лебедь и отвела глаза. Вода из него текла как из любого другого. Оттого, что мы теперь знали, как он попал сюда, не стало понятнее, что с этим знанием делать в обычное утро.

Я вернулась на кухню.

— Адвокат посмотрела вашу договорённость? — тихо спросила я.

— Да. Я ей переслала. И про расходы на детей мы записали. Это пока, мам, не раздел имущества.

— Я поняла.

— Остальные сумки пока здесь поставь. Мы сегодня сами разложимся.

Она сказала это мягко, но я услышала просьбу не оставаться до вечера.

Антон возился с дорогой дольше, чем требовалось. Во всяком случае, мне так казалось. Когда он наконец вышел в коридор, Семён шагал за ним, держа в руках поезд.

— Теперь можно, — сообщил он.

— Покатаем в другой раз. Мне пора.

— Куда?

Антон присел перед ним.

— Я пока поживу в другом месте. Мы с мамой вам вчера говорили.

Семён посмотрел на спортивную сумку.

— А поезд?

— Он здесь останется.

— А ты?

Антон провёл ладонью по его волосам. Сын отстранился.

— Я сейчас уеду. Потом позвоню. И мы погуляем, договорились?

Семён не ответил. Он повернулся ко мне.

— Бабушка, скажи, пусть папа останется.

У меня сразу защипало в носу. Даша стояла у кухни, прижав к себе пустой пакет. Полина смотрела из дверей комнаты.

— Семён, — начала я и не смогла продолжить.

— Ты же говоришь: не уходи, я блинчики сделала. Скажи ему тоже.

Антон закрыл глаза на секунду.

Даша поставила пакет на пол и присела рядом с сыном.

— Это мы с папой решили. Бабушка тут ни при чём.

— А я не решил!

Он заплакал. Поезд стукнулся об пол, один вагон отцепился и покатился к обувной полке. Я машинально подняла его и осталась стоять с вагончиком в руке.

Антон потянулся к сыну, но тот оттолкнул его.

— Не надо! Ты уходишь!

Даша села прямо на пол и притянула Семёна к себе. Он ещё дёргался, пытался что-то объяснить сквозь плач. Она гладила его по спине, а я смотрела на зятя и впервые за эти дни не знала, куда деть свою злость. Хотелось, чтобы он ушёл. Хотелось, чтобы мальчик перестал плакать. Вместе не получалось.

Полина вышла из комнаты, взяла отцовскую сумку за ручки и подтянула к двери.

— Ты мне позвонишь? — спросила она.

— Конечно, Поля.

— Сегодня.

— Сегодня.

Он обнял её. Она постояла, уткнувшись лбом ему в грудь, потом отошла.

Я проводила Антона до лифта, оставив вагончик на тумбе.

Он нажал кнопку и сказал, глядя на закрытые двери:

— Я не сбегаю.

— Я ничего не сказала.

— У вас лицо такое.

Я устало потёрла лоб.

— У меня лицо женщины, которая не знает, как помочь внуку. Позвони им сегодня. Как обещал.

Антон кивнул.

— Документы по работе я найду. Что Виктор мне должен был. Только это не быстро.

— Передай адвокатам, когда найдёшь.

— Вы всё равно не поверите.

— Я посмотрю, что там.

Приехал лифт. Антон вошёл, поставил сумку между ног и не стал продолжать разговор.

Когда я вернулась, Семён уже не кричал. Сидел у Даши на коленях и всхлипывал. Она подняла на меня глаза.

— Уехал?

— Да.

Дочь кивнула и прижалась щекой к волосам сына.

Я осталась ненадолго. Разогрела обед, нашла чистые чашки. Семён ел у матери на коленях, хотя обычно возмущался, если с ним обращались как с маленьким. Полина ушла звонить подруге.

У двери Даша обняла меня.

— Не обижайся, что мы уехали.

— Я не обижаюсь.

Она посмотрела на меня.

— Немножко обижаюсь, — призналась я. — Только не вздумай теперь из-за меня ехать обратно.

— Мам…

— Всё. Я поехала. Если что, звони.

Дочь долго не отпускала мою руку. Потом отпустила и прикрыла дверь. Я услышала, как повернулся ключ, и пошла к лифту.

В машине я наконец расплакалась. Недолго, зло, вытирая лицо тыльной стороной руки. За эти дни я привыкла бояться, что у нас отнимут дом. Оказалось, близкие могли просто собраться и поехать в свой, а я всё равно чувствовала себя покинутой.

Телефон лежал на соседнем сиденье. Я взяла его, посмотрела на имя Алексея и убрала обратно. Сначала надо было доехать.

В «Синей веранде» пахло чистым бельём. Оксана стояла у гладильной доски и слушала в одном наушнике какую-то передачу. Увидев меня, вынула наушник.

— Устроились?

— Да.

— Вам поесть оставить?

— Я ела. Спасибо.

Я поднялась в детскую. Там осталось несколько игрушек, карандаш под кроватью и Семёнов носок, зажатый между матрасом и стеной. Я достала его, положила на комод и открыла окно.

Из соседнего номера донёсся смех. Кто-то из гостей разговаривал по телефону. Дом не опустел, просто люди в нём сейчас не нуждались во мне каждую минуту.

Я пошла в кабинет и открыла расчёты.

За два часа успела сверить одну часть, составить вопросы Татьяне и отправить их. Потом ещё раз проверила файл — не из тревоги, а потому что у меня сошёлся промежуточный итог, и хотелось убедиться, что я нигде не пропустила строку.

Вечером позвонила Даша. Семён успокоился, Антон позвонил вовремя. Разговаривали все трое, потом Полина забрала телефон к себе.

— А ты как? — спросила дочь.

— Сижу работаю.

— Поешь хоть.

Я засмеялась.

— Ты прямо как я.

— Вот гадство, — сказала Даша и тоже засмеялась.

После разговора я набрала Алексея.

— Ты сегодня свободен?

— Часов после восьми. А что?

Я посмотрела на открытую таблицу, закрыла её и сказала:

— Приезжай. И останься, если хочешь. Не на час.

Он помолчал всего секунду.

— Хочу.

— Я не из-за того, что дети уехали.

— Марин, тебе не надо…

— Подожди. Наверное, и из-за этого тоже. Но я хочу именно тебя. А то сейчас начну объяснять и наговорю чёрт знает чего.

— Я понял. Приеду.

Я положила телефон и некоторое время сидела неподвижно. Потом поднялась за чистой наволочкой.

Алексей привёз маленькую сумку. Поставил у входа, но не понёс дальше, пока я не показала, куда идти.

Я повела его в маленькую комнату северного крыла, куда вернулась после осмотра. В супружеской спальне выдержала только ту первую ночь.

Алексей огляделся. Я вдруг увидела всё его глазами: крем возле кровати, халат на крючке, раскрытую упаковку пластырей. Потянулась убрать её, но он коснулся моей руки.

— Как нога?

— Жива.

— Уже хорошо.

Мы стояли близко. Я могла бы поцеловать его сразу, как вчера на кухне, но вместо этого поправила край наволочки. Он подождал.

— Я отвыкла, — сказала я.

— Я тоже.

— Правда?

— Правда.

Я подняла на него глаза.

— И я всё ещё иногда на тебя злюсь.

Алексей кивнул. Не спросил, можно ли хоть сегодня забыть, и от этого мне стало легче.

— Если передумаешь, я уйду, — сказал он.

— Не хочу, чтобы ты уходил.

Я сама потянула его к себе.

Позже мы лежали рядом и слушали, как по подоконнику постукивают первые капли дождя. Мне было непривычно чувствовать чужое тепло под одеялом. Я несколько раз отодвигалась, боясь его разбудить, потом устраивалась обратно.