— Мы сейчас при твоей маме будем всё это разбирать?

Я отошла к входной двери, хотя уйти дальше было некуда. Сумки стояли у стены. Я села рядом на обувную скамейку.

Даша вышла через несколько минут. Взяла сумочку, проверила, на месте ли детские документы.

Антон остановился за её спиной.

— Если ты решила жить отдельно, давай тогда разводиться. Я в этих выходных папах числиться не собираюсь.

Дочь замерла с открытой сумочкой.

Мне показалось, что сейчас она повернётся к нему. Скажет, что ничего такого не решала, что можно ещё поговорить. Я так хорошо знала эту паузу, что невольно опустила глаза.

— Давай, — сказала Даша.

Антон помолчал.

— Вот так?

Она кивнула. Закрыла сумочку, наклонилась за босоножками. Ремешок не попадал в пряжку. Я хотела присесть помочь, но удержалась и взяла одну из сумок.

— Машину тогда верни, — сказал Антон.

Даша выпрямилась.

— С какой стати?

— С такой. Кто за неё платил?

Даша сжала ремешок сумочки. Я вспомнила, как на моём юбилее он спрашивал, куда она столько ездила. Дочь тогда посмотрела на меня и попросила взглядом не вмешиваться.

— Про имущество я тоже спрошу у адвоката, — сказала она. — Ключи я тебе не оставлю.

— Ну конечно. Теперь у нас на каждый чих адвокат.

Я стояла с сумкой и с трудом молчала. Очень хотелось спросить, не заберёт ли он заодно босоножки, если покупал их сам. Но Даша уже справилась без меня.

— Ты всё взяла? — спросила я.

Она огляделась. Потом вернулась в комнату.

Мы с Антоном остались в коридоре вдвоём.

— Довольны? — спросил он тихо.

Я посмотрела на него.

— Нет.

— Вы всегда считали, что я ей не подхожу.

— Я считала тебя своим. Очень долго.

Он отвёл глаза. На секунду мне захотелось рассказать, как я перед его первым приездом перестилала скатерть, потому что на старой осталось пятно. Как радовалась, что он спокойно берёт Полину на руки и не пугается детского плача. Но всё это было не для сегодняшнего коридора.

Из комнаты послышалась вода. Даша вернулась с маленькой лейкой, убрала её в шкаф.

— Поля просила цветок полить.

Антон шагнул к сумке:

— Я донесу.

— Донеси, — ответила она.

Он взял тяжёлую, с одеждой, и пошёл к лифту. Я несла краски, альбомы и игрушки. Даша шла последней.

Внизу Антон поставил сумку в открытый багажник. Поправил ручку, чтобы не зажало крышкой.

— Я позвоню вечером, — сказал он дочери.

— Детям позвони.

Она села на пассажирское сиденье и пристегнулась. Я закрыла багажник, обошла машину.

Антон ещё стоял у подъезда, когда мы выехали со двора.

Через два квартала Даша попросила остановиться.

— Тошнит?

— Нет. Просто остановись, пожалуйста.

Я припарковалась у сквера. В тени лип стояла пустая скамейка. Рядом мужчина в рабочей куртке ел мороженое, глядя в телефон.

Даша открыла дверь, но выходить не стала. Сидела, опустив одну ногу на асфальт, и смотрела на свою босоножку.

— Мне ужасно хотелось сказать, что я передумала, — произнесла она.

Я выключила кондиционер и заглушила двигатель. В машине сразу стало слышно, как шуршат листья.

— Когда он сказал про развод?

Она кивнула.

— Хотелось вернуться на кухню. Сесть, поесть эту картошку. А вечером забрать детей, всем вместе поужинать. Как раньше…

Дочь прижала ладонь ко рту.

Я достала из бардачка платки. Упаковка оказалась почти пустой, последняя салфетка надорвалась. Я протянула её как есть.

Даша уткнулась в неё и заплакала. Всхлипнула, попыталась что-то сказать и не смогла. Я гладила её по спине и молчала, сама едва сдерживая слёзы.

— Он мне нравится, мам, — сказала она сквозь слёзы. — До сих пор. Даже сейчас. Я смотрю на него и всё помню. Как мы… Господи, какая же я дура.

— Не дура.

— Только не говори, что найдётся лучше.

— Не буду.

Она плакала ещё немного. Потом попросила воды. Бутылка нагрелась, но дочь сделала несколько глотков и закрыла дверь.

— Ты знала, что я не вернусь? — спросила она.

— Нет.

— А что думала?

Я посмотрела вперёд. По ветровому стеклу сполз маленький жёлтый лист.

— Что, если вернёшься, я не смогу тебя отговорить. И придётся учиться с этим жить.

Даша повернулась ко мне.

— Ты бы со мной разговаривала?

— Даш, я и сейчас не со всем, что ты делаешь, согласна. Но куда я денусь.

У неё снова задрожали губы.

— Только не надо теперь всё за меня решать.

— Буду стараться.

— Не «мы разведёмся», не «мы подадим». Я сама.

Мне стало неловко. Я ведь уже успела мысленно назначить ей встречу с адвокатом, решить, какие вопросы задать, что взять с собой.

— Сама, — согласилась я.

Она вытерла щёки. Опустила козырёк, посмотрела в зеркальце, попыталась стереть тушь под глазом и размазала ещё сильнее.

— Есть влажная салфетка?

Я поискала в сумке.

— Есть. Но пахнет каким-то зверским лимоном.

— Давай. Хуже уже не будет.

Мы просидели там ещё минут десять. Домой поехали с открытыми окнами.

Лариса с детьми ещё не вернулась. Даша сама написала ей, чтобы не торопились, если не устали. Я занесла сумки наверх. Дочь осталась во дворе звонить своему адвокату.

Когда я спустилась, она сидела на ступеньках.

— Завтра к десяти, — сказала она. — Записалась.

— Хорошо.

— И фотографии отправила. И то письмо, которое Кирилл переслал.

Я кивнула.

Елене я тоже позвонила. Передала слова Антона про долг по работе, сказала, что модели части вещей совпали. Она записала и попросила не превращать это в готовый вывод. Подтверждений действительной разгрузки по двум адресам от поставщика пока не было; документы о расчёте с Антоном он ещё не показал.

Мне хотелось, чтобы хоть один человек сказал: теперь ясно. Но Елена не сказала, и спорить с ней я не стала.

Даша поднялась с крыльца.

— Мам, а ты сегодня позавтракала?

— Да.

— Пообедала?

Я задумалась.

— Ясно, — сказала дочь. — Я тоже.

Мы пошли на кухню. Она отрезала хлеб, я достала сыр и огурец. Есть пришлось стоя: стол был занят чистой посудой для вечернего заезда.

Даша откусила бутерброд, пожевала.

— Я ведь ему сказала, что мы обедали.

— Я слышала.

— Просто не хотела садиться.

— Я знаю.

Мы доели молча. Потом дочь вымыла нож и ушла разбирать детские вещи.

Алексей написал в начале девятого: вернулся с объекта, спросил, как прошло собеседование.

Я ответила, что никак. Потом стёрла длинное сообщение про всё остальное и набрала его номер.

— Можешь прийти? — спросила, когда он ответил.

— Сейчас?

— Если не устал. Я не по делу. Мне хочется, чтобы ты немного побыл рядом.

Он не стал переспрашивать, точно ли мне это нужно.

— Могу. Минут через двадцать.

— Хлеб по дороге купи. Обычный.

— Хорошо.

Я положила телефон и посмотрела на кухонный стол. На нём опять стояли тарелки, которые нужно было убрать, лежал список завтрашних завтраков. Я убрала только тарелки.

Когда Алексей позвонил от калитки, я вышла сама. Он протянул пакет с хлебом. Волосы ещё были влажными после душа, на щеке — крошечный порез от бритвы.

Мне захотелось коснуться его лица. Я не стала искать для этого объяснение, просто подняла руку.

— Порезался?

— Торопился.

— Я бы подождала.

— Знаю.

Я провела пальцами рядом с порезом, не задевая его. Алексей положил ладонь мне на спину. Я сама шагнула ближе и поцеловала его.

На этот раз не было ни удивления, ни торопливой попытки успеть, пока никто не увидел. Я чувствовала его руку сквозь тонкую ткань, тёплую щёку под своей ладонью. Всё остальное на несколько секунд отступило.

За спиной хлопнула форточка.

Я отстранилась, Алексей убрал руку. Мы оба посмотрели на дом.

— Сквозняк, — сказала я.

— Надеюсь.

Я засмеялась и забрала пакет с хлебом.

На веранде мы сели рядом. Я рассказала о поездке — не все подробности, только то, что могла сказать за дочь, не рассказывая её жизнь вместо неё. Потом замолчала.