Поскрёбышев принёс лист с новым порядком срочных распоряжений. Короткую проверочную фразу он предлагал менять раз в сутки. Я зачеркнул «раз в сутки». Фразу, которая открывает путь к аресту, выучит каждый секретарь и начнёт продавать так же охотно, как продают места в приёмной.
Мы установили другой способ. Если я вынужден отдать распоряжение из поезда или машины, принимающий записывает его дословно и перезванивает через независимую линию Поскрёбышеву. Тот задаёт мне вопрос из запечатанной карточки; ответ существует только у нас двоих. После этого прокурор получает письменное подтверждение до конца часа.
— Если связи не будет? — спросил Поскрёбышев. Я ответил: человек остаётся под наблюдением, если нет другого законного основания задержать его. Звонок с кодом разрешает передать срочную команду, но не заменяет прокурорского решения об аресте. Вышинский попросил вписать это отдельной строкой и сам проставил на ней свой номер.
Один запечатанный конверт лёг в сейф Поскрёбышева, второй я оставил у себя. Для каждого экстренного случая требовалась новая карточка, использованную уничтожали только после сверки записи разговора. Порядок был грубым, зависел от двух человек и ломался, если меня изолировать. Он всё же отнимал у чужого звонка прежнее право убить до проверки.
Сафонов заметил, что по стране распоряжения будут ждать моего возвращения. Я подтвердил: те, кто ссылается на меня без бумаги, действительно будут ждать. Сотни решений прокурор и начальники способны принимать своими силами; они слишком долго прятали эти решения за моей спиной. Мне предстояло узнать, как часто их подпись исчезала именно там, где начиналось насилие.
На закате Артамонова вывели из соседнего районного отдела. Конвойный отказался открывать дверь по телефонограмме Вышинского, но признал подпись военного прокурора на месте. У механика была температура, и его отправили домой на служебной машине без журналистов и оркестра. Он попросил сначала заехать за инструментами: если завтра не выйдет на работу, место займут.
— Районный начальник исчез, — доложил прокурор о человеке, вписавшем ложное время смерти Горина. Иванов утверждал, что тот уехал сдавать дела. Проверка станции показала: билета не было. Охранника у районного архива сменили за полчаса до приезда прокуратуры без новой записи в постовой книге.
Я приказал закрыть архив для местного управления и послать туда команду из военной прокуратуры, которую не знал Иванов. Если начальник района жив, его должны были найти раньше тех, кто помог исчезнуть. Самого Иванова вызвали к прокурору и велели сдать ключи от кабинета, сейфа и оружие. Приказ шёл по отдельной линии, мимо его дежурного.
Я предложил проверить не фамилии, а минуты. Когда курьеру дали адрес, когда Мельников взял ключ, когда школу соединили с моим кабинетом. Поскрёбышев разложил записи тремя столбцами. Звонок в школу прошёл до того, как Мельников получил ключ от комнаты за стеллажом. Значит, он не обязан был лично снимать трубку. Кто-то уже знал, что второй аппарат доступен.
Дежурный Лапин объяснил, что Мельников не брал ключ сразу. Сначала ему позвонили на пост из комиссии и сообщили о неисправности линии. Он записал просьбу в журнал, потом пустил мастера к комнате. Лапин не слышал, кто говорил в кабинете; ключ вернулся через сорок минут, и аппарат остался там же. Его подпись подтверждала только выдачу ключа.
Когда я спросил, кто принимал сообщение о неисправности, дежурный показал другую строку. Просьбу передал лично секретарь Ежова Прокофьев. Прокофьев отрицал, что говорил со школой. Он мог сказать правду: отправить Мельникова к аппарату и участвовать в увольнении Белова означало выполнить две разные просьбы, возникшие из одного доступа.
Охранник с перевязанным пальцем тем временем ушёл от наружного наблюдения у склада, но к школе не вернулся. Машину нашли с оторванным прежним номером, в салоне лежали пустой портфель и чистый лист из кремлёвского журнала. Это не доказывало, что он руководил звонками. Зато теперь он знал: старый способ приказать за меня больше не действует.
Я вышел к Поскрёбышеву, чтобы проверить, отправлена ли общая инструкция по арестам. Её уже получили в Москве, Воронеже и ещё двадцати областных центрах. В двух местах начальники просили уточнить, считать ли устным распоряжением звонок секретаря. Я велел ответить: если на звонок опираются, чтобы лишить человека свободы, считать.
Сразу после этого пришёл запрос из третьей области: какой код произносить на телефоне, если секретарь подтверждает устный приказ? Текст о коде туда ещё не направляли. В запросе не называли человека, которого собирались взять. Кто-то услышал об исключении прежде общего правила и теперь пробовал узнать, как им пользоваться.
— Запрос зарегистрировать, — сказал я. — Откуда узнали про код, выяснить без допроса телефонистки. Она ничего не выдумала. Поскрёбышев посмотрел на черновик, лежавший у него на столе. Кроме меня и него, новую схему слышали Вышинский, Сафонов и две машинистки, печатавшие раздельные части.
Мы могли немедленно заменить карточки. Я так и распорядился, но не переписывал весь порядок: дырой были не слова внутри конверта, а само ожидание, что у Сталина существует тайная короткая дорога к чужой камере. Стоило назвать такую дорогу, и аппарат начинал искать выход, даже не зная, куда она ведёт.
Новый порядок действительно привязал государство ко мне крепче. Теперь прокуроры спрашивали не только подпись, но и подтверждение моего голоса. Я усадил двух людей между трубкой и наручниками и назвал это защитой. Когда меня не станет, следующий хозяин сможет сменить ответ на вопрос, не затронув ни одной двери.
Внутренний голос вернулся без слов. Я понял его по желанию проверить, кто из машинисток первым рассказал о коде, а потом спросить о мужьях. Я закурил, пересчитал листы инструкции и вернул пепельницу на край стола. Устранить утечку было нужно. Превращать две семьи в способ найти её я не собирался.
* * *
Воронов, военный прокурор в Воронеже, позвонил поздно вечером. Его люди нашли районного начальника. Тот прятался не на станции, а на втором этаже собственного управления, в комнате для архивных переплётов. Спрятаться ему велел Иванов: обещал вывезти к утру, когда из столицы перестанут задавать вопросы.
У прокурора были свидетель, постовая книга и подлинный журнал задержаний. В журнале Горина привезли живым после того часа, который значился в телефонограмме как время смерти. Трое конвойных подписали настоящую строку. Поверх неё Иванов распорядился составить другую. Районный начальник выдал фамилию машинистки, перепечатавшей акт, и фамилию врача, отказавшегося его подписать.
Я велел доставить врача под защиту и не отправлять Горина на вскрытие силами областного НКВД. Воронеж получил власть делать свой ложный документ убедительнее, но не право исправлять его после обнаружения. Воронов сказал, что уже опечатал морг и ключи хранятся у прокурора; я впервые за день не продиктовал ему следующий шаг.
Иванова к этому часу сняли с должности. Он заперся в кабинете, велел дежурному никого не пускать и потребовал бумагу об отстранении с моей живой подписью. Воронов привёз бумагу. За дверью кабинета хлопнул выстрел, затем ещё один. Когда вскрыли замок, Иванов лежал у открытого сейфа с пулей в спине.
— Кто стрелял? — спросил я. Воронов не стал придумывать. Дверь в примыкающий архив была приоткрыта, охранник на посту не видел вошедшего, револьвер Иванова лежал в ящике стола. Второй выстрел попал в дверцу сейфа. Иванов умер, когда пытался достать или спрятать то, что хранил внутри.
Ежов уже просил передать ему следствие об убийстве областного начальника НКВД. Я велел Воронову передать Поскрёбышеву печати с сейфа и фотографию каждого предмета до упаковки. Приехавшие сотрудники центрального аппарата могут помогать охране помещения, но ни одно дело не увозят. Иванов успел убить своей подписью Горина; его смерть не смывала эту подпись.
В сейфе нашли наличные, часы без описи, список фамилий с пометами о разговорах и фотографии нескольких военных. Среди них лежал снимок Тухачевского. Он не был тайным: его отпечатали после официального выступления, где маршалом Тухачевского ещё никто не называл. На лицевой стороне поверх груди красным карандашом поставили крест.
