— Почему Зотова нет?

— Его колонна выполнила задачу.

— Связь терял.

— Восстановил установленными средствами. Приказ получил. Управление сохранил.

Я передал лист Ворошилову.

Он прочитал первые три строки.

— Савельева снять нельзя.

— Он провёл тягачи через мост с ограничением нагрузки, — сказал Тухачевский. — Доски проломились после последней машины. Если бы следом шла батарея, она осталась бы на том берегу.

— Он не знал ограничения.

— Ограничение было в приказе по учениям.

— Приказ меняли ночью. В части пришёл без приложения.

— Командир обязан проверить маршрут.

Ворошилов положил лист на стол.

— А штаб, который дал ему дорогу, проверять не обязан?

— Начальник штаба здесь. Вторая фамилия.

Климент Ефремович прочитал дальше.

— Кудрявцев у тебя тоже виноват.

— Он подписал ведомость на семьдесят одну машину, когда дошли сорок три.

— Он подписал предварительную.

— После того как на ней поставили время прибытия.

— Снять хочешь всех, кто с тобой спорил.

Тухачевский повернулся к нему.

— Зотов спорил со мной дважды. Его я предлагаю поставить во главе опытной группы.

— Группы ещё нет.

— Поэтому я принёс предложение.

— Вместе со списком моих людей.

— Вместе с фамилиями тех, кто сорвал задачу.

Ворошилов сдвинул лист к середине стола.

— Коба, если дать ему снимать командиров после каждого манёвра, через год он один в армии останется.

Тухачевский остался на краю стула.

— Если оставлять за приписку, через год на бумаге до Берлина дойдём.

— Хватит, — сказал я.

Оба повернулись ко мне.

Я вынул из ящика копию карточек Особого отдела и положил рядом со списком Тухачевского.

— Здесь двадцать восемь фамилий. Среди них те, кто поддерживал техническое переустройство. Ягода говорит, что списка нет. У вас семь фамилий. Вы говорите, что снимаете за службу. К вечеру из двух списков сделают один.

Ворошилов взял первую карточку. Дойдя до слов «группа Т.», он поднял голову.

— Это что за дрянь?

— Рабочий учёт.

— Чей?

— Особого отдела.

Тухачевский протянул руку. Ворошилов отдал ему карточку не сразу.

— Зотов, — прочитал Тухачевский. — Значит, победителя записали первым.

— Потому что он ваш человек, — сказал Ворошилов.

— До учений я говорил с ним один раз.

— Теперь будешь каждый день.

— Если получу группу.

Ворошилов развернулся ко мне.

— Я против.

Он не добавил ни обращения, ни объяснения. Большой палец лежал на краю карточки и постепенно белел.

— Почему?

— Отдельное снабжение, отдельный штаб, свои командиры. Через полгода Наркомат будет узнавать о приказах после частей.

— Группа подчиняется вам.

— На бумаге.

— На бумаге у нас семьдесят одна машина.

Климент Ефремович отпустил карточку.

— Тогда поставь туда своего проверяющего.

— Поставлю.

Тухачевский закрыл папку.

— При таком условии группа превратится в комиссию на гусеницах.

— Если она не выдержит одного проверяющего, немецкую армию тем более не выдержит.

Он провёл большим пальцем по ребру папки.

— Кто будет проверять?

— Будённый.

Ворошилов посмотрел на меня, потом на Тухачевского.

— Семён не даст тебе рисовать километры.

— Если проедет вместе с колонной, пусть считает.

Я нажал кнопку вызова.

— Поскрёбышев, Будённого найдите. Сегодня.

Он ответил из приёмной и отключился.

Ворошилов снова взял список Тухачевского.

— Савельева до расследования не снимать.

— Почему?

— Не получил приложения.

— Получение отмечено в журнале штаба.

— Кем?

Тухачевский назвал дежурного.

— Его допросили? — спросил я.

— Нет.

— Тогда Савельев остаётся до проверки. Кудрявцева снять с посреднической службы. Начальника штаба отстранить от подготовки следующих учений. Остальных разбирать по одному, с приказами и журналами. Ни одного слова о политике.

Тухачевский кивнул.

Ворошилов положил список перед собой.

— Разбирать будет Наркомат.

— С военной прокуратурой, — сказал я.

Дверь открылась. Поскрёбышев вошёл без блокнота.

— Товарищ Сталин, Тарасова нашли.

Ворошилов убрал руку со списка.

— Где?

— У запасного пути за станцией. Тело лежало в водоотводной трубе. Карту обнаружили под гимнастёркой.

Тухачевский встал.

— Кто на месте?

— Железнодорожная милиция и люди Руднева. Гай направил свою группу.

— Группу Гая не допускать, — сказал я. — Место передать военному прокурору. Руднев останется.

Поскрёбышев вышел звонить.

Ворошилов смотрел на пустой стул напротив.

— Мальчишке было двадцать два.

— Двадцать три, — сказал Тухачевский.

— Ты откуда знаешь?

— Подписывал награждение за прошлые манёвры.

Ворошилов поднялся.

— Я еду туда.

— Поедете с прокурором.

— Пока они соберутся, там полстанции натопчут.

— Уже натоптали. Сядьте.

Он остался стоять.

— Коба…

Я посмотрел на него.

Климент Ефремович медленно сел. Тухачевский тоже опустился на стул.

— Тело осмотрят без нас, — сказал я. — Живых мы ещё можем заставить отвечать. Мёртвого — нет.

Через двадцать минут военный прокурор передал первые сведения. Тарасова убили ударом по затылку. Мотоцикл стоял в полутора километрах. Шинель промокла насквозь. Карта под гимнастёркой осталась сухой.

— Подложили позже, — сказал Ворошилов.

— Или тело перенесли в трубу уже после дождя, — ответил Тухачевский.

— Зачем тогда оставили карту?

— Чтобы её нашли.

Я взял карточку начальника связи. Напротив его фамилии стояло: «Допускал самостоятельное передвижение Тарасова. Связан с группой Т.».

— Убийцу ещё не нашли, — сказал я. — А виновные уже записаны.

Никто не ответил.

Поскрёбышев принёс четыре тонкие папки с красными полосами. Следом вошёл Молотов. Он поздоровался, сел после моего жеста и положил очки поверх первой папки.

— Комиссия контроля получила ваше поручение по германским станкам, — сказал он. — Проверены контракты, акты приёмки и разнарядки по четырём заводам.

— Результат?

— Оборудование восстановленное. В документах двух заводов записано новым. Цена соответствует новой поставке. Разницу провели через посреднические расходы и срочную доставку.

— Кто менял разнарядки?

— Два распоряжения вышли из аппарата Совнаркома. Одно подлинное. Во втором подпись заведующего канцелярией воспроизведена через факсимиле без регистрации.

Ворошилов открыл ближайшую папку.

— Эти станки делали передачи?

— На двух заводах — передачи и шестерни. На третьем — подшипниковые кольца. Четвёртый получил оборудование, но в цех его не установил.

— Где оно?

— Числится на складе. Комиссия нашла пустой фундамент и свежую краску на табличке.

Молотов надел очки.

— Особый отдел уже запросил фамилии ответственных по всем четырём предприятиям. В запросе указано: «в связи с возможной организованной диверсией».

— Диверсия есть? — спросил я.

— Есть завышенная цена, подмена состояния оборудования, нарушение разнарядки и сокрытие брака. Организованность придётся доказывать. Диверсию пока придумали.

— Аппарат Совнаркома проверять будете сами?

Молотов снял очки и протёр стекло платком.

— Комиссия советского контроля и прокуратура. Иначе завтра любой хозяйственный спор Особый отдел объявит государственной изменой, а послезавтра принесёт мне фамилии работников Совнаркома.

— Уже принёс, — сказал я и подал ему карточки.

Он прочитал три, перевернул, посмотрел на сквозную нумерацию.

— Это список.

— Ягода говорит, что нет.

— Тогда ему будет нетрудно отказаться от того, чего нет.

Молотов вернул карточки.

— Контракты передать военной прокуратуре, — сказал я. — Комиссия контроля проверяет цены и оборудование. Особый отдел не соединяет заводы, учения и людей Тухачевского в одно дело без решения прокуратуры.