Между тем, система секретных служб Японии — как и во всех империалистических государствах — продолжала активизировать свою деятельность как внутри страны, так и за ее пределами. Система эта складывалась из различных тайных инстанций и органов. Так, шпионаж и прочие операции секретных служб за рубежом находились, главным образом, в ведении командования армии и флота; министерство иностранных дел нередко оказывало военным помощь в этих делах. Слежкой и контрразведкой внутри страны занимались одновременно несколько органов, причем, более или менее независимо друг от друга. Ведущая роль среди них отводилась тайной полиции и контрразведке — кемпейтай, которая подчинялась непосредственно министерству внутренних дел, однако, в ряде вопросов сотрудничала и с министерством юстиции. В армии кемпейтай осуществляла контрразведывательные операции как на Японских островах, так и на всех захваченных Японией территориях. Разумеется, интенсивная деятельность всей системы тайных служб Японии в целом и каждого из ее органов в отдельности была подчинена одной цели — обеспечить генералам и адмиралам все необходимые условия для проведения в жизнь их человеконенавистнической политики, попросту говоря, — скрыть от постороннего взгляда процесс милитаризации всей общественной жизни Японии. В рамках этой задачи кемпейтай вела слежку и за иностранцами, от которых военные тайны оберегались с особой тщательностью. Сфера деятельности и методы кемпейтай стали причиной того, что она — как и гестапо для немцев — являлась организацией, более всего наводившей страх на японцев и более всего ненавидимой ими.[230]

Ни в одной другой империалистической стране «гундзи химицу» — военная тайна — не было таким угрожающе широким понятием, как в тогдашней Японии.

На момент капитуляции императорской Японии в 1945 году кемпейтай насчитывала 140 000 платных агентов, из которых ровно половина составляла ее постоянный штат; 24 000 агентов кемпейтай были армейскими офицерами.[231] Офицеры и агенты кемпейтай находились повсюду: за стойками портье в отелях и за окошками почтовых отделений, ими могли оказаться любой железнодорожник или носильщик на вокзале, они сидели в портовых управлениях, в отделах цензуры прессы, литературы и радиовещания и на Станциях радиоперехвата, их можно было встретить в кварталах деловой части города, возле касс кинематографа и в школьных учительских. Кемпейтай контролировала все бюро переводов и магазины фотопринадлежностей, всю торговлю оружием и взрывчаткой, электростанции и публичные дома, вела наблюдение за пользовавшимися большим спросом у иностранцев гейшами и за торговлей медикаментами. Эта военизированная армия агентов имела в качестве командира собственного генерала, подчинявшегося исключительно военному министерству. Командование военно-морского флота сотрудничало с этим генералом во всем, что касалось персонального наблюдения.

Изъявлявший желание стать агентом кемпейтай должен был прежде всего доказать свою безраздельную преданность императору. Все члены семьи кандидата подвергались строжайшей проверке, сам же он в мирное время призывался на шесть лет в армию. Будущий агент должен был превосходить уровень среднего человека хитростью и физической силой, а также владеть несколькими иностранными языками. Лишь при условии соответствия этим требованиям кандидат проходил годовой курс специального обучения, в ходе которого его, словно ищейку, натаскивали на слежку как за своими земляками, так и за иностранцами. Агенты кемпейтай, таким образом, служили подручными японской военной касты, являлись самыми надежными из всех верноподданных императора, который лично следил за постоянной боевой готовностью своей тайной гвардии и щедро отпускал из государственной казны средства на ее содержание.

На содержание тайных служб, действовавших как внутри страны, так и за ее пределами, маленькая Япония уже в 1934 году расходовала впятеро больше средств, чем Великобритания, включая ее колонии, и в восемьдесят раз больше, чем США. К 1938 году эти расходы возросли более чем в шесть раз и составили в пересчете на тогдашние германские деньги 62,5 миллиона рейхсмарок.

С первого дня пребывания в Токио доктор Зорге почувствовал внимание кемпейтай к своей персоне. Репортер «Дзидзи симбун» Аритоми Мицукадо стал назойливо добиваться его расположения: этот говоривший по-немецки японец предложил ему номер в отеле «Мэгуро», выглядевший вполне прилично. После того, как Зорге пригласил владельца отеля отметить свое вселение, он уже знал, что последний ранее состоял на шпионской службе в японской армии. Противник был раскрыт, и поэтому больше не представлял опасности. Как-то раз Аритоми Мицукадо подослал к Зорге провокатора, говорившего по-русски; выбрав момент, этот тип неожиданно обратился к Рихарду на языке его матери. Однако, попытка закончилась неудачей: Зорге отреагировал так, словно русский был для него совершенно чужим языком.

Чтобы создать себе относительно спокойные условия для работы, Рихард Зорге — в противоположность большинству других европейцев — подыскал себе маленькую квартиру в квартале, где жили исключительно японцы. Однако, вскоре он выяснил, что квартирная хозяйка была осведомительницей кемпейтай. Вернувшись как-то из длительной поездки, он обнаружил, что кто-то рылся в его бумагах, препарированная заранее соответствующим образом папка для писем также побывала в чужих руках. Одного из переводчиков-японцев при германском посольстве, с которым Зорге часто беседовал, несколько раз вызывали в полицию и расспрашивали о немецком журналисте.[232] Он сам сказал об этом доктору Зорге, несмотря на приказ молчать. Агенты кемпейтай на время вмонтировали в одну из тонких стен квартиры Зорге очень дорогостоящее, по тем временам, подслушивающее устройство. Но их ждало разочарование: встречи с нужными людьми Зорге назначал в ресторанах и постоянно переполненных кафе. Преследовавшие его на каждом шагу японские шпики заходили и туда. И все же, если в этом возникала необходимость, разведчик всегда умел «оторваться» от «хвоста»: в свое время он потратил несколько недель на то, чтобы изучить методы соглядатаев и распознать их слабости.

Когда несколько лет спустя Зорге близко познакомился с одной молодой японкой, ее также вызвали в кемпейтай и потребовали, чтобы она шпионила за ним. Исии Ханако вспоминала: «В июле (1941 года — Ю. М.) меня вызвали на допрос в полицию и пытались заставить следить за Рихардом, уносить оставшуюся после работы копировальную бумагу, докладывать о всех его выездах».[233] Но японские контрразведчики недооценили эту молодую женщину: ее любовь, верность и преклонение перед человеком, которого она окружила заботой, делали все попытки склонить ее к предательству бесплодными.

Доктор Зорге пользовался, в основном, двумя методами защиты от «опекавших» его японских тайных агентов, крайняя подозрительность которых не являлась для него чем-то неожиданным.[234]

Во-первых, он отвлекал внимание и усыплял бдительность шпиков тем, что месяцами просиживал над книгами в публичных библиотеках или за своим рабочим столом, изучая историю Японии и ее современность. Его можно было встретить в библиотеке германского посольства и в токийской библиотеке Германо-Восточноазиатского общества, он перебирал книги на полках книжных магазинов и букинистических лавок. Его скромная квартира — летний домик посреди парка в токийском районе Адзабу-ку на улице Нагадзака-мати, 30 — постепенно наполнялась книгами и переводами, географическими картами и картотеками: Рабочая библиотека Зорге насчитывала уже свыше тысячи прочитанных им книг. Профессор консерватории Эта Харих-Шнайдер, снискавшая себе мировую славу виртуозной игрой на клавесине, летом 1941 года часто бывала в доме Зорге; ей принадлежит следующее интересное описание его жилища: «В квартире (Зорге) было жарко, как в духовке. Очертания пыльных улиц расплывались в нестерпимом блеске солнечных лучей; на террасе, расположенной на крыше его дома, даже по ночам царила невыносимая духота…