Его лицо вдруг перекроила судорога. А потом он, покачнувшись, начинал заваливаться на бок. Сиплый вдох сменился хрипом, изо рта хлынула пена с кровью…

А потом раздался крик.

Такой нервный, надсадный…

— Убили!

И крик перешёл в вой. А за спиной бормочут.

— Я его предупреждал… доигрался… точно в Гагры уеду…

А можно, я тоже⁈

На белом мундире кровь яркая.

Красная.

И пятно расползается, я же вижу… вижу тень, которая отступает, пользуясь тем, что все снова смотрят на Государя так, как до этого смотрели на Светочку.

— Дим! Там! — я указываю на эту тень, что норовит исчезнуть, но Романовых слишком много собралось, поэтому у тени не выходит. И сам же срываюсь, боясь упустить.

Чтоб вас всех…

И мимо, едва не сбив с ног, проносится Зевс. Он быстр и свиреп, и больше не похож на милого друга… хотя и друзьям зубы не лишние. Зевс рычит. И от него идет дым, потому что свет Романовых выплескивается, обжигая, заставляя шипеть от боли.

Но Зевс справляется.

Он сбивает человека. И тот падает, падает на спину, и смеется, громко, безумно.

— Давай! — его голос бьет по нервам. — Давай, Савка! Ты должен… сделай…

Евгений?

Его же взяли, там, внизу… Карп Евстратович сказал, что взяли! Тогда откуда он тут? Но голос этот отзывается болью в висках. А человек, придавленный тяжестью Зевса, даже не пытается пошевелиться…

Только делает что-то.

И проклятье в груди сжимается.

Это проклятье раздавило бы сердце… но теперь Тьма лишь ворчит. А я…

Верить?

Не верить?

Мы же решили, но… а если… вот он, лежит… и взят с поличным. И от суда не отвертится, и…

— Меньше сомнений, молодой человек, — брат государя оказывается рядом. — Не хотелось бы, чтобы такая пафосная подготовка и пропала даром…

Меньше?

Стела в руке нагревается. И я… а чтоб вас всех! Я перехватываю её правой и острием провожу по ладони левой. Кровь? Будет вам кровь. И сила будет… кушайте, не подавитесь только.

И она растекается по пирамидке…

— Вот так! — Евгений снова хохочет и захлебывается. — Чтоб вас всех! Будьте вы прокляты… И вы будете прокляты! Будете!

Ага.

Чума на оба ваши дома.

И я чувствую, как оживает в моих руках… нечто? И руку парализовало, а потом… потом пирамидка выпала из пальцев. И замерла в воздухе, чтобы лечь на бок этакой стрелкой компаса, и двинуться, медленно так, словно нехотя… пол-оборота.

Ещё.

Она нащупывала нечто и… тянула из меня силы.

Проклятье.

В груди заныло, потянуло из неё… а воздух, которого касалась пирамидка, задрожал. И в точке соприкосновения появилось пятно. Тёмная клякса такая… такая ненастоящая. Нарисованная? И эта клякса вдруг рывком увеличилась вдвое… и снова… и кажется, я теперь знаю, как выглядит задница мира, вид снаружи.

Глава 43

На Можайском шоссе состоялись испытания велосипеда с парусами. Два треугольных паруса, поверхностью около квадратного аршина каждый, приделываются к обеим сторонам заднего колеса велосипеда. Ездок, при помощи бечевок может устанавливать парус в зависимости от направления ветра. Испытание дало благоприятный результат.

Спорт

Цеппелин содрогнулся. И это была не та дрожь, которая от деформации корпуса, это дрожал весь мир. И его дрожь отозвалась и в моём теле. Рядом сипло выматерился Шувалов. И брат Государя добавил пару новых выражений, доказав, что Романовы во всем лучшие.

И…

В какой-то миг я перестал существовать.

Был и нет.

И потом снова стал. Но при этом чувство небытия никуда не делось. А с ним пришла слабость. Взвыли тени… обе… и от воя их пространство пошло рябью, а мир вокруг стал нарисованным. И люди в этом мире тоже… только я мог двигаться, а они — нет.

Странно так.

Наброски.

Государь… и человек рядом с ним. Обе императрицы, поблекшие, серые и неуловимо похожие друг на друга. А чем — не пойму.

Брат государя, который выглядит нелепо. Момент поймал его в движении, как бывает с неудачными фотографиями. И выражение лица перекошенное такое, то ли закричать собирается, то ли снова выматериться.

Но интересовали меня не они.

— Отец? — я оглянулся. — Ты ведь где-то здесь? Я провалился?

— К сожалению, — он появился рядом. — Ты уже бывал здесь.

— А они?

— А они существуют в другом потоке времени и пространства, но души… да, да, я буду использовать этот термин, раз тебе привычней, не имеют опыта существования вне плоти. И потому стабильны.

Эм. Это хорошо, наверное?

— Женька убил Государя, — наябедничал я папеньке. — А должен был остаться внизу.

Отца новость не удивила и не поразила.

— Что ж, закономерно, что мне не доверяют. Следи не за тем, кто убил, тем паче сильно сомневаюсь, что убить его так просто, а за тем, кто спасать станет. Если Роземский и планирует появиться, то сейчас. Ему не смерть нужна…

— А что?

Отец покачал головой.

— Он давно не видит во мне ученика.

— Как и ты в нём учителя.

— Верно, — он поднял руки и пошевелил пальцами. — Откат будет неприятным. И я допускаю наличие отдаленных последствий. В записях найдете…

— Ты… их передал?

— Передал.

— Как Тимофей?

— Отвратительно похож на моего отца. Крупный. Сильный. Умом не отличается. Но думаю, что мне удалось донести до него некоторые мысли.

Ну да, ну да…

Отец замер, прислушиваясь.

— Пора… ты всё сделал правильно. Теперь постарайся не сдохнуть.

Всегда хотел услышать подобное напутствие. Ещё и от родного папеньки.

— Всё-таки обидно будет, если моя кровь исчезнет, — добавил он. — Дети у меня не вышли, но, возможно, среди внуков или правнуков появится кто-то достойный…

Ага.

Всенепременно.

Главное, это достоинство вовремя заметить и в нужную сторону направить.

— А ты… явишься?

— Я должен был бы. Если зло не явится, то чего будет стоить победа добра?

Очередная философская муть? Самое время, однако. И папенька кривит губы.

— Приказ однозначен, но… боюсь, что мы все переоценили свои силы. И я в том числе.

Он поднял руку, посмотрел и покачал головой. И как это понимать?

— Они рассчитывают на то, что переход выпьет силы, что правда. И твои тоже. На помощь теней не надейся. И Романовы, и ты, и все, кто рядом, станут на некоторое время обычными людьми, — папенька заговорил очень быстро, а картинка слегка изменилась, будто более размытой стала. — Скуратовы думают, что это — часть представления. Я явлюсь… они видели, что я могу пользоваться переходом.

Пятна на коже стали чернее.

— Явлюсь и… меня убьют. Объявят безумным гением. Тем, кто хотел отомстить за Учителя…

— Того? Которого нам подсунули, якобы… ты его в жертву принёс?

— Да. Он заслужил. Все заслужили…

— Её прощение пытаешься получить?

— Скорее право сказать слово. Право на последнее слово многого стоит.

— А почему не Роземский?

— Не дотянулся. Он умеет прятаться… и не стесняется использовать чужие наработки. Так что… лицо у него может быть любым.

Спасибо за предупреждение.

— И дальше? Ты явился… и что?

— Меня убили бы. Это несложно. Я и сам почти мертв, — сказано это было на диво равнодушно. — Кто-то из Скуратовых в свите прячется… кто-то не самый значительный…

— Но убив тебя, он стал бы героем? Героем, защитником и спасителем всех?

— Да… так думают Скуратовы. Они бы подобрались к Романовым, а там…

Менталисты нашли бы способ устроиться. И да, мотивы простые, понятные, но…

— Они ошибаются, — когда отец улыбается, кожа на его лице растягивается и выглядит это странно. — Все ошибаются… и я тоже… они думают, что их дар, способности позволяют держать всё под контролем. Но… на самом деле они делают то, что нужно ему…

— Роземскому?

— Да. Он… я не так давно это понял. После перехода. Когда… когда снова получил возможность думать. Он каждому обещает то, чего тот хочет…