Объяснить пытается.

— И посещение светских мероприятий — тоже обязанность. Да, не всех, но некоторых избежать не выйдет… более того, там на вас будут смотреть не как на забавного юношу, а как на представителя рода Громовых. И в том числе по вашим манерам, поведению станут судить об остальных.

Чтоб.

Вот тут и ответить нечего.

— Да, лично вы можете считать танцы совершеннейшей глупостью и пустой тратой времени. Более того, не один вы придерживаетесь подобных взглядов. Но меж тем считайте их разновидностью языка общения. Как и хорошие манеры, и прочие «ненужности». Это способ показать другим, что вы — свой…

Я прикусил губу.

А Евгений Васильевич гудки слушает. И трубку бросает. Выглядывает в приёмную… и как-то не скажешь, что недавно помирал.

— А интерес к Громовым будет обеспечен. Сперва трагедия в вашем поместье, потом чудесное воскрешение… и сразу взлёт.

— Куда?

— Как раз сегодня в «Вестник» напечатал благодарственное слово Его императорского Величества подданным, проявившим себя в тяжкое для страны время. В числе прочих имён было и вашего брата, Тимофея Громова. И если уж Его императорское Величество назвали Тимофея Аристарховича Громовым, то, поверьте, желающих возражать не будет.

Это… хорошо?

Наверное.

— А…

— Прошу, — Георгий Константинович открыл дверь. — Вы похожи на отца…

— А вы знали моего отца?

Не лучшая рекомендация, если так-то.

— Да. Случилось… мы учились в одно время, хотя совру, сказав, что хорошо знаком. Боюсь даже… — он чуть поморщился. — Воспоминания у меня о нём не самые приятные. А вы настолько похожи, что, возможно, я позволил себе быть несколько более резким, чем стоило. Прошу прощения. Это слабость, на которую я не имел права.

Я рот открыл.

И закрыл.

Глава 24

Сегодня в квартиру командира гренадерского корпуса ген.-лейт. Сандецкого явилась какая-то барышня и пожелала быть принятой генералом. Генерал распорядился ввести ее в кабинет и сел на стул рядом с пришедшей на довольно близком от нее расстоянии. Барышня держала в руках муфту, и все как-то мялась, не решаясь начать разговор. Видя, что барышня смущается, и никак не может распорядиться со своей муфтой, генерал взял у нее муфту и отложил в сторону. Барышня еще больше смутилась, и, наконец, расплакалась. Затем она рассказала генералу, что явилась к нему с тем, чтобы убить его по постановлению революционного комитета, но у нее не хватило духа исполнить свою задачу. При этом она спросила генерала, получал ли он угрожающие письма, которые ему разновременно посылались. Ответив утвердительно, генерал долго разговаривал с барышней и, наконец, разрешил отпустить ее, видя полную ее беспомощность.

Московская хроника

— Вы проходите. Располагайтесь, — махнул рукой Георгий Константинович.

Располагаться здесь было особо негде. Кабинетик у него тесный, куда меньше, чем у Евгения Васильевича. И зажат в углу здания. В итоге окно одно, но какое-то узкое, будто половинчатое. И света мало. У самого окна старый столик, на котором нашлось место небольшому, на пару кружек, самоварчику.

А так — письменный стол.

Пара стульев.

Шкафы.

Портрет государя в массивной резной раме. Причём именно красками рисованный, а не распечатанный. И выглядит он куда солидней и дороже, чем все остальное, в этом кабинете, стоящее.

И противовесом солидности — совершенно несерьезные, нелепые даже желтые занавески, отороченные кружевом. Они настолько не сочетались ни с этим кабинетом, ни с государем, ни с самим Георгием Константиновичем, что я поспешно отвел взгляд.

— Я плохо помню отца. Он бросил и меня, и маму… потом я болел. Мозговая горячка. Почти всё забыл. То есть не всё. Имя вот помню. А остальное смутно так…

— Что ж, это многое объясняет. Вы присаживайтесь, Савелий, — он указал на старый стул. — Чай будете?

— Травяной? — уточнил я осторожно.

— Нет. Я предпочитаю обычный чёрный. Травяной у нас Евгений Васильевич любит, но, признаться, гадость редкостная.

— Он вас угощает?

— Иногда. Но я сейчас научился отказываться, — Георгий Константинович извлёк из ящика жестяную коробку с нарисованным на крышке слоном. — Сейчас мы с вами побеседуем. А потом я провожу вас на занятия. Я поговорю с Эрнестом Яновичем на предмет его методов обучения…

Правда, как-то вот неуверенно он это сказал.

— Однако и вы, Савелий, пообещайте, что подобное не повториться. Постарайтесь отнестись к танцам, как к очередной тренировке. Неужели вам с вашим умением и способностями двигаться так сложно сделать это в такт музыке? В конечно итоге, вальс — это просто набор шагов и поз.

Ну да.

Пожалуй.

И самому стыдно становится, что так распсиховался… подумаешь, стек. Неприятно. Даже ведь не больно. От Еремея и вправду прилетало куда сильней. Но там оно как-то иначе воспринималось. Нормально, что ли. Будто так и надо? А тут вот…

— Расскажете? Про отца? — спросил я настороженно. И тут же добавил. — Если можно. Извините. Я просто его очень плохо помню. Матушка его любила. Очень.

— А вы?

— Если скажу, что нет, это будет ужасно?

Георгий Константинович включил самовар. Вытащил откуда-то из-под стола заварочный чайник, в который отмерил три ложки листа. Отмерял серебряною ложкой на длинной тонкой ручке, и было в этом действе что-то на диво успокаивающее.

— Как педагог, я обязан ответить утвердительно, заодно прочитать вам лекцию о долге детей перед родителями, любви и уважении…

— Но?

— Но как человек, которому случилось быть знакомым с вашим батюшкой, вас понимаю.

А если это часть игры?

Проверка? И если так, то что мне делать? Как себя вести?

Сижу. Смотрю. Слушаю.

— Он был весьма… своеобразной личностью. Неприятной, — и вот теперь в голосе проскользнуло что-то этакое, раздраженное. — Василий Громов появился в университете, когда занятия уже начались. И с самого первого дня дал понять, что обладает куда более обширными знаниями, нежели многие другие, включая профессоров. С профессорами он ещё держал себя в рамках, хотя порой вступал в споры. А вот других студентов высмеивал. Причем делал это едко, так, что возразить что-либо было сложно. Он не придумывал. Не лгал. Он умело находил чужие недостатки. И вытаскивал их, раздувал до невообразимых размеров, а порой и достоинства извращал так, что ничего-то, кроме смеха, это не вызывало. Смеялись другие, охотно и много. А вот тот, кому не посчастливилось вызвать его гнев… очень быстро Громова стали обходить стороной. Никому не хотелось услышать язвительное замечание об уровне своего интеллекта, о кривизне носа, слепоте или доверчивости… да, он был умным. Очень умным, но…

Но тупым.

В том, что касалось простых человеческих отношений.

— Но словно не способным признать, что ум — это далеко не все, что нужно человеку. Он наотрез отказывался видеть других людей, если они по его представлениям были глупее.

А ведь я слышу обиду.

Старую, такую вот настоявшуюся, как вода в илистом озерце, готовом переродиться в болото. И от обиды этой пальцы Георгия Константиновича подрагивают. А дрожь передается блюдцам, которые он достал из стола. И чашкам, что мелко скачут на этих блюдцах и дребезжат.

— Он вас обижал? — осторожно поинтересовался я, готовый, что меня просто пошлют.

— Да, — Георгий Константинович ответил не сразу. — Вернее не совсем меня. У меня имелся брат. Младший. он… он был хорошим человеком, но не отличался способностями. Да и я сам, чего уж таить, не отличался способностями.

— По-моему, вы себя недооцениваете.

— Спасибо, Савелий, — Георгий Константинович наполнил чайник кипятком, а поверх натянул изрядно потрепанную, но еще яркую бабу. Широкие юбки ее легли поверх фарфоровых боков, подбитое ватой тело слегка наклонилось под тяжестью стеклянных бус. И выглядело это забавно. А он, поймав мой взгляд, пояснил. — Супруга моя вышивала… берегу.