— Я тоже могу! Почему я тут сижу…

— Можешь, — перебил Еремей. — А тут ты сидишь, потому что дело у тебя такое — сидеть тихо. Чтоб у родных ваших хотя бы за вас голова не болела. Ясно?

Демидов кивнул. И Орлова толкнул, заставляя согласиться, хотя согласен тот не был.

Категорически не был.

— То-то же… и за малышнёй приглядывать, потому что гвардия гвардией, но… как показывает практика, порой от неё толку нет. А вы сами по себе мишень.

И снова холодом повеяло. Правду ведь говорит. И ладно, мы с Метелькой, мы-то особо никому и не нужны. Но в школе остались ещё дети. А дети… хочется верить, что этот мир не дорос до такого, но вера — штука эфемерная.

— К тому же выставке этой готовиться надо…

— Да какая выставка⁈

— Обыкновенная, — оборвал Орлова Еремей и новую сигаретку достал. — Та, на которое все нынешние узлы развяжутся. Если так-то…

Он разминал сигарету, не спеша закуривать.

— Убрать бы вас отсюда…

Орлов с Демидовым нахохлились.

— Но не выйдет. Не нравится мне оно… категорически, — он покачал головой и вздохнул. — В общем… даже тут с оглядкою живите.

Хорошая идея, что сказать. И словно в подтверждение его слов нервно заворчала Тьма. А потом и я увидел фигуру, что показалась на дорожке.

Показалась и застыла.

— Орлов! — раздался раздражённый голос. — Демидов! Курите, небось?

— Как можно, Георгий Константинович! — Орлов высунулся из беседки. — Мы просто вот… погулять вышли…

— Это я курю, — Еремей выглянул. — Уж простите…

Георгий Константинович приблизился.

— Что вы тут вообще делаете?

— Да… вывел детишек свежим воздухом подышать, — сигаретку Еремей сунул в рот, но прикуривать не стал. — Читал, что зело оно пользительно для растущих организмов, свежим воздухом дышать. Особенно тех, кто над науками чахнет.

И ведь звучало на диво серьёзно, но я хорошо знал Еремея, чтобы поверить в эту серьёзность.

— Ночь на дворе! — возмутился Георгий Константинович.

— Ночью воздух даже чище.

— Дождь! Холод!

— Самое оно, чтобы закаляться!

— Всё равно это непорядок… возвращайтесь! — Георгий Константинович окинул Еремея взглядом. — А о вашем самоуправстве я доложу!

[1] Кладбище было основано в 1776 году (по другим данным в 1757 году) на берегу Красненькой речки по инициативе прихожан церкви св. Петра Митрополита, располагающейся в деревне Ульянке.

[2] 7 ноября 1824 года в Петербурге случилось наводнение, в результате которого были практически полностью разрушены деревни Автово и Емельяновка. Кроме того, от воды пострадали бараки, в которых проживали рабочие Чугунолитейного завода, в результате чего погибло 152 человека. Они все были похоронены в братской могиле на территории Красненького кладбища.

[3] В нашей реальности Морозовская стачка — одна из крупнейших организованных забастовок рабочих Российской империи. Произошла в Орехово-Зуево 7—17 января 1885 года на текстильной фабрике «Товарищества Никольской мануфактуры Саввы Морозова, сына и Ко». В стачке приняли участие более 8000 человек. Причина — резкое ухудшение положения рабочих. В частности, с 1882 по 1884 год пять раз снижалась заработная плата. Так, в 1881 году ткач зарабатывал 55 коп. в день, а в 1884 г.— 41 коп., что составляло в месяц 9 ₽ 60 к. Таким образом, заработок в течение четырех лет уменьшился на 25%. Пятую часть заработка рабочего поглощали штрафы, кроме этого производились вычеты за освещение, баню, уголь. В подавлении стачки участвовало 3 батальона солдат и 6 сотен казаков.

Глава 14

На этих днях из Саратова доставлен в Петербург выдающийся преступник — член боевой организации партии социалистов-революционеров Карп Слепухин При обыске у задержанного было найдено оружие, нелегальная литература, компрометирующие бумаги и проч.

В Петербург Слепухина доставили в отдельном вагоне. Всю дорогу его сопровождал специально назначенный конвой.

Ночные известия

— Дядька Еремей, а вы куда ездили? — Метелька вытянул шею, чтобы убедиться, что Георгий Константинович за нами не увязался. Тот стоял внизу, в холле, задравши голову, и смотрел, куда мы идём.

Идём.

Туда, куда должно — в комнаты. А что Еремей с нами, так ему по должности положено порядок проверять. Проводит и проверит. Главное, вижу, что Георгию Константиновичу очень хочется что-то сказать, но он молчит. Только взгляд очень уж выразительный.

Еремей вздохнул, потрепал Метельку по макушке и поморщился.

— Туда, куда надо было… дружок мой старый, из числа вольных охотников, прислал записочку, что Сургат поговорить желает.

— А это кто? — Орлов и не собирался нас оставлять. Он даже ожил будто.

— Потом объясню, — ответил я. — Если вкратце, то один человек из моего прошлого. Бандит. Это он вас?

— Если бы… нет больше Сургата, — Еремей сигаретку вытащил и в карман засунул. — Он же ж сумел подняться. Весь город, почитай, под себя подмял. Старых, кого поклониться заставил, а кто не захотел, того на покой препроводил со всем уважением.

Полагаю, что на вечный.

Еремей глянул на Орлова, который слушал, затаив дыхание.

— А тебе и вправду интересно?

— Ага, — Никита кивнул. — А вы с ним как познакомились?

— Да… как… обыкновенно… он меня убить попытался. Я его.

— А потом подружились?

Еремей, кажется, слюной подавился.

— Чтоб тебя… болтун рыжий!

— Да я так, спросить просто…

— С Сургатом дружить — что с крокодилом. Видал?

— Ага.

— А я вот нет. Говорят, здоровенная тварюга такая и с зубами…

— Точно. У него шкура с чешуёй, крепкая очень. И ценная. У отца есть портфель из крокодиловой кожи, — Орлов перегнулся через стропила, вглядываясь в сумрак коридора. Зря. Георгий Константинович ушёл. Недалеко, до столовой, где распекал повара за холодный ужин.

— Ишь ты, — подивился Еремей. — Значит, от крокодилов хотя бы польза имеется, на портфели пустить можно. А Сургат… гнилой человечишка. И расстались мы не добром, потому-то и удивился я. Но человечек тот, который весточку передал, он не просто так, он специально искал меня. По поручению, так сказать…

Я распахнул дверь в комнату. Раз на улице нельзя, то тут посидим. Правда, не скажу, что тут сильно теплее. На подоконнике вон лужа разлилась, от края до края, того и гляди на пол потечёт.

— И тот человечек сказал, что прижало Сургата крепко. Что-то он не поладил, и отнюдь не с разбойными людьми, а с теми, с которыми сам не справится. И что не я ему нужен, но те, кому я служу, чтоб защиту дали. И за это Сургат готов платить информацией. О том, кто ему дарников искать поручал, как оно шло и куда отправлялось. Многое он знал, а в доказательство, так сказать, намерений, в записочке той два имени черканул, и адресок, по которому нашли с полдюжины детишек. В общем, я и решился. Сургат поставил условием, что один я прийти должен. Что мне он верит, точнее не мне, а клятве нашей, а уж там — как пойдёт.

— И ты пошёл?

— Пошёл, а что делать. Подумал, авось и вправду… Сургат, может, и дерьмо редкостное, но умный, зараза… и связи имел. Если кто-то что-то и знал бы, то он… вот…

Еремей замолчал.

Взглянул тяжко.

И вздохнул.

— Мне уже Тимофей Аристархович высказался… так что да, дурак. Как есть дурак. Но привык я один. Вот и вляпался…

— Не встретил?

— Встретил. Отчего же… Сургат прятался. Хорошо. Платье бабское напялил, благо, ему не впервой. Белый. Худющий. И злой, как чёрт. Поговорить чутка успели. Сказал, что после смерти Воротынцева к нему явился человек, назвался большим другом Сергея. И предложил помощь. В обмен на работу. Мол, одна смерть не должна людям планы ломать.