Татьяна выдохнула.

— Я ей звонила, но она редко на месте. И перезванивать забывала. А потом уже госпитали открыли, и больные пошли, и стало совсем не до разговоров. И как-то… письма ещё отправляла. И от неё были, но… — Татьяна покачала головой. — Давно. Да, очень давно. И я сама… всё собиралась, собиралась. И надо было спросить. Выяснить. А я просто… заработалась. И она работает.

— И ты работаешь. Спокойно. Если Шувалов не объявил в розыск, значит, всё под контролем.

Сдаётся, пригребли некроманты нашу потенциальную святую, заманив если не в брачные узы, то в проектно-деловые. И главное, не знаешь, то ли злиться, то ли восхищаться хваткой.

Никакого насилия, никакого угнетения. Всё исключительно на добровольных началах.

— Да, но как-то неудобно получилось.

— Удобно. Она тоже ведь не звонила? И не писала.

— Нет. Обиделась, наверное.

— Светочка? Сдаётся, она в принципе не умеет обижаться. Скорее, действительно, увлеклась. Если проект и всё такое, то сама знаешь. Она легко загорается. А Шуваловы наверняка позаботились, чтобы Светочке было, кому добро причинять. Да и сама она… Тань, она из тех, кто всем рад, всем счастлив, готов облагодетельствовать весь мир и сразу, но отдельные люди… они не то, на что будут тратиться силы. Скорее она выберет тех, кого нужно спасать, помогать и прочее. А у тебя же всё хорошо.

— Ты жесток, — тихо произнесла Татьяна. — Мы были дружны.

— И остались. Думаю, если ты заглянешь к ней в гости, она искренне обрадуется. И чаю попьёт. И расскажет о своей школе, попытается и тебя привлечь, почему бы и нет. И тебя тоже выслушает. И советом поможет. Или не советом. Если попросишь, то не откажет.

Но как только Татьяна уйдёт, Светочка о ней не то чтобы вовсе забудет, нет. Скорее уж её вниманием завладеют другие люди и другие проблемы.

Встречал я таких.

Хорошие люди. Добрые. Надёжные в какой-то мере. Устоявшиеся.

— Возможно, ты и прав, — Татьяна тоже всё поняла. И, наверное, всегда понимала. Женщины такие вещи видят яснее.

— Буду рад, если не так. Она и вправду неплохая…

А подруг у Татьяны нет. И это тоже, как мне видится, неправильно.

И ещё… она ведь была нужна, Светочка. Настолько, что за ней приглядывали, тратили силы… и что? Вот так отпустят? Или… нужна была Философам? А папеньке не особо?

Почему я вообще о ней вспомнил-то? Не знаю. Какой-то выверт подсознания. Но спросить о ней Шуваловых стоит. И напомнить, чтобы приглядывали. А то как-то… будто зудит внутри что-то?

Особенно, пятки. Но эти — от избытка целительской силы.

— Ну да к лешему Светочку… — пятку о пятку я почесал.

— Савелий!

— Что? Я ж так, от души… ты вон лучше иди. И отдохни, наконец.

— Как я могу⁈

— Обычно. Просто прогуляйтесь. Поговорите. О нормальном поговорите. Или не говорите, а там закатом полюбуйтесь. А то ведь так и жизнь пройдёт за спасением мира.

И ночь тоже.

А наутро в гимназию. Ну, я подозревал, что туда. Или не наутро, но когда-то всё одно надо будет вернуться.

— Хорошо. Я ненадолго, — Татьяна взъерошила мне волосы. — Ты постарайся только не умереть.

— Постараюсь, — искренне пообещал я. — А ты купи мне пряник. И Метельке.

— Какой?

— Какой-нибудь… ну, чтоб не зря ходила.

Она рассмеялась, правда, как-то печально, вымученно. И ушла. Метелька же остался. Он устроился на соседней кровати, там и заснул.

Резко так.

Вот сидел, бубнил что-то про сочинение, которое никак не складывалось, потому что быть купцом Метелька передумал, а кем вместо купца, чтоб прилично и не сильно много сил пришлось прикладывать, не знал. И вот замолчал, дёрнулся и откинулся на подушку, засопев ровно и глубоко.

Тьма встрепенулась.

Призрак повернулся к двери и, распушив перья на воротнике, издал низкий протяжный рык.

— Тише, — я свесил руку и коснулся его макушки. — Давайте-ка вы пока скроетесь.

Скрипнула дверь, отворяясь.

— Доброй ночи, — мягко произнёс Евгений, заглянув в палату. — Не помешаю?

— Да нет, — я ощутил, как истаивает Призрак. — Заходи. Поговорим.

Глава 5

В течение этой недели кроме обыкновенных балов состоится несколько костюмированных и великосветских спектаклей. Между прочим в спектакле устроенном графиней Толстой, будет исполнена великосветскими любителями оперетка, автор которой сам принадлежит к светскому обществу Петербурга.

В город и свет

Он сменил обличье.

Теперь я видел невысокого болезненного юношу, то ли студента, то ли мелкого чиновника, угодившего в наш госпиталь из бедности. И застиранный до серости халат дополнял картину.

— Звать тебя как, мозголом? — поинтересовался я, между прочим, в высшей степени вежливо. — По-настоящему.

— Евгений.

— В самом деле?

Он вошёл и притворил за собой дверь. Огляделся. Хмыкнул. А ведь держится он совсем не так, как подобает бедному студенту. Вон, и осанка иная, и взгляд. Так смотрят люди, уверенные в своём превосходстве.

Что ж, пускай. Не будем разочаровывать.

Пока не будем.

— Зачем тратить силы на мелочи? Выдумывать имя. Держать его в голове. Отзываться не сразу, рискуя этим зазором вызвать сомнения, — он поднял стул и придвинул к кровати. — Как ты себя чувствуешь?

И надо же, в голосе прозвучала вполне искренняя забота.

— Как человек, который чуть не сдох.

Евгений поморщился.

Ну да, а чего он ожидал? Вежливого ответа на вежливый вопрос? Чтоб как в светской гостиной? Но менталист состроил скорбную рожу и кивнул:

— К сожалению, переход в надмирное пространство весьма сложен. Особенно первый…

— Особенно без подготовки и под действием зелья, которым ты меня накачал, — я выдержал его взгляд. А глаза у него серые, пустые, с таким стеклянным отливом. Как будто ненастоящие. Такие бы чучелу волка подошли или там медведя. Не человеку. Я чётко видел собственное в них отражение, а вот самого Евгения — нет. — У меня, между прочим, сердце остановилось.

— Это побочный эффект, — он скривился сильнее, кажется, раздражаясь от понимания, что именно он ошибся. — Я рассчитал дозу точно. Но иногда случаются неудачи.

Конечно.

А иногда такие, от которых можно и отъехать.

— Просто индивидуальная реакция организма. Предусмотреть невозможно. Но ты жив. И убедился, что я тебе не враг. У меня не было намерений навредить.

Говорю же, тут ни у кого таких нет. Тут, куда ни плюнь, все только с добром. А что это добро так и норовит поперек горла стать, это уже детали. Но спорить я не стал, махнул рукой и сказал:

— И вправду. Я жив. Вроде как цел. Даже отпустить завтра обещались. Но больше так не делай.

Евгений выдохнул, кажется, с облегчением.

— Не буду. Да и не понадобится. Самое сложное — проложить тропу. А когда она уже есть, то остаётся лишь пользоваться. Выйти на ту сторону можно будет усилием воли.

Вопрос, моей ли. Что-то, наверное, проклятье, подсказывало, что не только моей.

— Но я не думаю, что Василий станет рисковать своим сыном.

Я бы не был так уверен. Но всё одно кивнул. К чему спорить? Мы вот диалог выстраиваем. Пытаемся.

— Он бы и сейчас не стал, но ты же понимаешь, в каком он оказался положении. Ему нужно было поговорить с тобой. И сделать это в безопасном месте, в таком, где никто не помешает беседе и не подслушает.

Даже сам Евгений? Но скепсис я оставил при себе, кивнул и сказал:

— Понимаю.

А и вправду понимаю. Там, в межмирье, тихо и безлюдно. И вправду, никто не помешает, никто не подслушает. И деваться мне от собеседника тоже некуда.

Евгений снова осклабился.

— Я рад. Василий много о тебе рассказывал.

Ложь. Но звучит так искренне, что прямо хочется верить.

— Он сильно переживал, когда узнал, что ты исчез…

— А о других не переживал?

— Понимаю. Ты на него обижен. Даже где-то ревнуешь, — Евгений кивнул и рожу скроил участливую. — Он ведь так и не женился на твоей матери. И тебя не признал. К сожалению, обстоятельства его жизни не позволяли обзавестись настоящей семьёй. Но он всегда вспоминал о тебе с особым теплом. Другие его дети… Василий почти их и не знал.