[3] Согласно закону виновнику развода запрещалось вступать в брак.

Глава 40

Голова неизвестного, убившего градоначальника была подвергнута опыту нового консервирования. Опыт вполне удался, и целиком сохранившаяся голова будет на днях выставлена для обозрения публики, в целях опознания неизвестного.

Вести

— Чтоб… — голос Орлова звучит сипло. — Это… это что такое?

— Конец света, похоже, — сказал Демидов, но как-то очень спокойно. — Мне бабка рассказывала. Небеса разверзнутся и твари божьи выйдут к людям…

Глухой рык божьих тварей заставил людей очнуться.

Вскочить.

И крылья за Светочкиной спиной развернулись во всю ширь. И сама она поплыла, меняясь… А следом задрожала граница мира.

— Есть свет! И есть тьма! Да наступит судный день! — воскликнул кто-то истеричненько, а потом я всё-таки ощутил острый запах крови. И обернулся ровно затем, чтобы увидеть, как стоит, покачиваясь, парень, который только что выступал. И держится за живот, и видно, как этот живот ходит ходуном. — Мир… сгинет в геенне огненной и… воздастся грешникам!

Договорить он не успел, потому что живот всё-таки треснул, выпуская пучок щупалец. Брызнули капли крови, яркие, брусничные, чтобы повиснуть в воздухе. А потом истаяли, преображенные силой неизвестного заклятья. Щупальца задрожали и потянулись выше, разворачиваясь, закручиваясь воронкой свежего прорыва.

— Вот… ироды, — произнес Георгий Константинович, широко крестясь. — Ишь, чего задумали…

Я бы сам хотел понять, что задумали.

— Стена! — голос Государя звенел. — Нельзя позволить силам соединиться! Давай!

И свет его, пусть направленный на Светочку, заставила поморщиться.

А! Кажется, понял.

— Димка, блокируем темного! — я вскочил и рванул Шувалова, который, кажется, слегка оторопел. — Вы… Никит, Яр! Вы куда-нибудь… давайте.

Ангела тоже, выходит, можно поймать под колпак. Ну или в сияющую, переливающуюся всеми оттенками радуги сферу. Рядом с Государем встал младший брат его.

Ангелы умеют кричать.

Или… нет, не крик — песня.

Тонкая, как струна, протянутая в мозгу, вибрирующая и превращающая этой вибрацией мозг в паштет. И захотелось зажать уши руками.

Я стоял.

Я выпустил силу и сжал в руке треклятую пирамидку, которая на буйство силы никак не отреагировала. Не получилось?

У отца?

У Тимохи?

А и плевать. Я держал щит, пытаясь отсечь темную силу от светлой.

Что будет?

Не знаю.

Чую, что ничего хорошего. Как там в физике? Материя, антиматерия… задница, короче.

Шувалов рядом. Его сила сплетается с моей. Чужая, но в то же время родственная. И обе они, соединяясь, создают нечто третье, более плотное.

У Государя сфера, конечно, покруче и поярче, но нам не понтоваться, нам эту тварь ограничить, чем бы она ни была. И получается. Щупальца мечутся, никому не причиняя вреда. Мы ощущаем, как бьют они о сферу изнутри, но и только. Держим.

Пока, во всяком случае, держим.

— Яр, Никит… выводите…

— Отставить, молодые люди, — Георгий Константинович выпрямился. — Слушаться. Выполнять. Вы двое…

Интересно, а простые люди в гимназии есть?

Ну, такие, которые не заговорщики, не менталисты и не служащие Тайной канцелярии? Обычные там учителя. Но это я так… ворчу себе и ворчу.

— Вливаем силу в меня, а я уже передаю.

— Я…

— Не спорьте, Савелий. Дар у меня такой. Я любую энергию преобразую в нейтральную.

— Так может…

Воронка разрыва пульсировала, выплескивая темную энергию, которая пыталась расползтись, но наша сфера пока держала.

— Нет, здесь слишком высока концентрация, да и… не время экспериментировать. Савелий, Дмитрий, постарайтесь продержаться и не допустить расширения разрыва. И держитесь.

Хороший совет, однако.

Ангельский голос дотянулся, казалось, до небес. И откликаясь на него разлетелся вдребезги стакан на столе. Первый.

Второй.

Кажется, графин… захрустела палуба под ногами. А пирамидка в руке оставалась холодной. Неужели, ещё не время? Тут сейчас цеппелин несчастный пополам разорвет, а все ещё не время.

Или…

Светочка или то, чем она стала, приподнялась над полом и раскинула руки. Голова её запрокинулась, а кончики крыльев упёрлись в края сферы.

Мы же с Димкой продолжали держать свою.

И не сказать, чтобы это было тяжело. Напротив, тварь внутри человека, тронув границы, тотчас утянула щупальца в дыру. А дыра стала сжиматься, точно сама желая схлопнуться, чтобы не видеть окружающего её бардака.

И где-то я её понимал.

Ну в самом же деле бардак!

Зато рядом с Государем встал его братец… ага, и обе Великие княгини. И этот, который дядюшка с постным лицом. И Патриарх с монашком. В общем, единым семейным фронтом против ангельских тварей выступили. Прям хоть портрет семейный пиши. И ведь получается же…

Давят.

Твари рычат, но наружу не выходят.

Сфера света пульсирует, и, пусть медленно, однако сжимается. Постепенно рык затихает, а песня переходит в крик. И тот снова звенит, выворачивая мозги нормальным людям. В ухе что-то хлопает и, кажется, рвется. Во всяком случае теперь звенит с одной стороны. Димка вот тоже ухо рукой зажимает, из-под которой кровь льется.

А потом…

Сфера света мигнула.

И ещё раз.

И вспыхивают перья, ангел же захлебывается криком, а потом вовсе, будто разом лишившись сил, падает. От падения этого вздрагивает палуба, а крылья вдруг рассыпаются огненными перьями, вихрь которых втягивается в купол света. И тот, вспыхнув снова, истаивает, оставив пустоту. А следом я чувствую, как поддается нашему нажиму тьма, откатываясь… зависает, словно колеблется.

Хлопок.

Треск. И прорыв тьмы закрывается сам собою. Причем так, словно изнутри кто-то дернул. Неправильно, в общем.

И тело исчезает, того мальчишки. Я не специалист, но, кажется, тело должно бы остаться здесь, на нашей стороне. А его нет. И свет ушёл?

Ушёл.

Свет ушёл, а вот Светочка нет. Она лежит, свернувшись клубочком… дышит? Не понять, но…

Чтоб… мы победили? Всё? А почему у меня такое чувство, что задница только начинается?

На стул я рухнул, потому что силы вдруг закончились. И сидел. Тупо вот сидел, глядел на покореженный пол, на рисунки эти, разлетевшиеся… на остатки перьев.

На Светочку.

Или… это уже не она? Жива. Надо бы встать. Подойти. Посмотреть. Но я сижу. Пялюсь почему-то и сижу. И это вот длится, длится.

А потом вдруг раздается смех, такой вот напрочь истеричный. Он вспыхивает, бьет по нервам и стихает, сменяясь всхлипами. Всхлипы тонут в аплодисментах. Дружные такие, будто только что состоялась не попытка угробить всех, а… и поздравления слышу, тем, целым ухом. Призрак ворчит, подбирая остатки тёмной силы. И я поднимаю голову.

— Дим, ты как?

— Не могу сказать, что хорошо, но не могу сказать, что плохо.

Аристократ, чтоб его.

— Ладно, раз говоришь, значит, жив… Георгий Константинович, а вы какое ведомство представляете?

— Ох, Савелий… вам лучше не знать. Как вы себя чувствуете?

Ага, значит, не жандармерия.

— Синод, что ли?

— Не задавайте вопросов, ответы на которые могут смутить вашу душу, — в меня плеснули силой, и Георгий Константинович повёл плечами. — И почему мне кажется, что это всё…

— Отвлекающий манёвр, — тихо произнес я и поднялся. — Слишком всё…

Явно?

Просто?

— Просто? — по вопросу Георгия Константиновича я понял, что говорю вслух. Это всё из-за ангельской песни, которая душу перевернула и мозги превратила в фарш. Вот и не понимаю, когда мыслю про себя, а когда вслух. — Отнюдь, юноша… превратить человека в тварь ангелоподобную очень и очень непросто…

За спиной продолжают хлопать и не нам — Государя поздравляют с победой. А Светочка лежит. И никто не решается подойти к ней. Словно и нет её… и это неправильно. Напрочь неправильно.