Сознательно.

А с бессознательным и в моем мире не разобрались, что там и где.

Тут и спасённая прекрасная девица, и бодрый рыцарь, и огонь, смерть да разрушения вокруг. Близость смерти, то ли чужой, а может, и своей. Всё и сразу. В этаких условиях и воздействия не нужно, чтоб мозги двинулиь.

— Они поженились. И дед забрал бабку в Петербург.

— А его родня не поняла?

— Не поняла. И не приняла. И скандал случился. Такой, что даже газетенка одна написала. Из тех, которые сплетни любят. Вот… попала в руки того клиента, в доме которого бабушка жила. Он приехал в Петербург… в общем, все сложно.

Евгений вздохнул.

— Родня давила на деда, чтобы тот развелся. И с церковью договорились. А он вот…

— Отказался?

— Отказался. Бабушку выкупили, хотя тот, кто за ней пришел, и не желал отдавать. Но…

Государю не откажешь.

— Зато и родня бабушку нашла. Её ведь мертвой считали.

— И?

— И тоже поняли, что ничего не выйдет. Не получится забрать. Когда… её ж по голове ударили, а потом восстанавливалась, себя не контролировала, дар тоже. И зацепилась за деда. Привязалась к нему. Менталисты обычно защищаются, чтоб такого не было. Чтобы не прирастать к другому человеку. А она не знала.

Ромео, мать вашу, и Джульетта… прям бы посочувствовал, чисто по-человечески, если б не знал, какою задницей это обернется.

— Ну тогда её родня и поняла, что забрать не выйдет, что там уже у них одно сознание на двоих… это и называется «синдром близнеца», когда два человека сближаются настолько, что разум почти перестает видеть разницу между собой и кем-то ещё. Отчасти поэтому детей, если рано дар просыпается, ограничивают, чтоб не приросли к кому ненароком. Вот… ну тогда не стали мешать. Помнить она мало что помнила, и решили, пускай оно. В дом заглянули, представились, что, мол, дальняя родня и все такое, чтоб, если вдруг, обращалась за помощью… а так-то… у отца моего дар был слабым. У его сестер и вовсе никакой. Ну, то есть был, но ровно такой, чтоб в жизни устроиться. Понимаешь?

Понимаю.

Как ни странно, понимаю.

— Издали помогли переселиться, чай, всё-таки не чужая. Денег подкидывали, с домом подсобили. И с жизнью, чтоб никто не смел обижать. Неплохо так-то и устроились. Дед целительствовал. Он умным был мужиком. И талантливым. Думали, как потом мне сказали, и к делам приобщить, но после поняли — не надо. Не тот склад характера. Знаешь, такой вот… мечтатель благородный. Он бы многого не понял. Не принял. Маялся бы, то ли жену обидеть и донести, то ли с совестью рядится да молчать. Так что вот…

Странно слушать.

И интересно.

И выходит, что у потомственных разбойников-менталистов понимания с благородством больше, чем у родовитых Роземских.

— Деду время от времени клиентов подкидывали, да и сами обращались, по-родственному. И все спокойно жили, пока дед не умер.

Женька вздохнул.

— От него и карточек не сохранилось. Отец говорил, что раньше, дома, имелись. То есть в старом роду. И что семейные тоже делали, но их сожгли… Роземские все сделали, чтобы саму память уничтожить.

Осекся и прикусил губу, посмотрел на меня и всё-таки продолжил.

— Я тебе рассказываю, чтобы ты понял, Савелий, насколько я тебе доверяю. Такое не каждому близкому другу говорят. И ты же понимаешь, что это правда? Чувствуешь?

Я кивнул. Понимаю и чувствую, причём без подвоха.

— Вот… у Охотников свои особенности. С вами тяжело работать, — и снова прозвучало с какой-то непонятною печалью. — Дед погиб… и все стало сложно. Не из-за финансов. Дед неплохо зарабатывал, потому что в той глуши был единственным приличным целителем. И оставил немало. Но бабушка заболела. Они ведь были связаны. Он стал частью её сознания, разума. И после гибели его, бабушка слегла. Но из-за переживаний память стала возвращаться. Она… она позвонила. Родным. И попросила о помощи. Они приехали. Говорили… обсуждали, как и что делать. Тогда и решили всё же обратиться к Роземским. Деда ведь не отрешили от рода. А Роземские — это всё-таки дворяне. Подумали, что, может, так оно лучше. У отца моего дар целительский, ему учиться надо бы. Сестры тоже слабенькие… там… брат моей бабки и сказал, что дара хватит, чтоб нужного человека очаровать. Пусть выходят замуж и живут себе спокойно. А отец учится. И там уж как сам захочет. Что если нужда будет, помочь помогут… но та их жизнь, она не для всех годится.

Он замолчал. Однако всё-таки продолжил.

— Роземские не обрадовались. Не выгнали, нет… не принято такое. Даже если втихую выставить, кто-то мог бы и узнать. А это удар по репутации — отказать от дома сиротам… нет, никак неможно. И отца стали учить. Правда, выяснилось, что и целительский дар ему достался пустоватый.

А дальше… дальше все потихоньку складывалось.

— Но та, другая семья, тоже не забывала. Встречались тайком. Отцу объяснили, как и что. Ему ещё его матушка, моя бабка, успела многое рассказать, из того, что помнила. Он сперва не верил, не хотел, а потом принял. Когда увидел, насколько ему не рады не только Роземские. И потому родни не чурался.

Только не афишировал.

Ну да, представитель славного древнего рода в родстве с криминальным элементом… это похлеще, чем у Шекспира.

— Он помогал. Не думай, так… лечил нужных людей. Зелья делал. Не бесплатно само собой… Роземские не спешили на сирот тратиться. Деньги, которые дед оставил, куда-то исчезли. Их ведь нарочно брать не стали, чтобы сироты нахлебниками не жили. А Роземские заявили, что не было никаких денег. Что дед мой был неудачником, жил неудачником, им и помер. Вот…

Евгений пошмыгал носом.

— Отец работал. Не за себя, он готов был и малым довольствоваться. Но сестры ж на попечении. А девочкам и платья нужны, и приданое, которого, как сразу сказали, не будет… он и зарабатывал.

Чудесно.

Заодно и связями обрастал.

— Мой отец — умный человек… вообще часто менталисты обладают более выраженными способностями, чем обычные люди. Не в том смысле, что они гениальны, скорее уж просто память много лучше. Я вот могу дословно с одного взгляда страницу книги запомнить. И помнить её годами. При необходимости. Это, кстати, один из признаков…

Слушаю.

И вот такая откровенность, честно говоря, пугает. Это что, Евгению не с кем было наболевшим поделиться? Или… та нить? Она разорвалась, но она была.

Может, мы с ним срастаться начинаем?

Я прислушался к себе, но выдохнул, поняв, что никаких новых эмоций по отношению к менталисту не испытываю. А вот… он мог?

— Лучше способность к анализу, больше словарный запас. И в целом… моего отца оценили. И не только как целителя. Он давал советы. Сперва дядьке, потом… потом и другим. И как-то с родней встречался, с тогдашним главой рода. Тот невесту и подобрал.

— Твою мать?

— Да… только я её не помню. Она нас бросила. Влюбилась и сбежала с кем-то там… у неё был слабый темный дар. Вот… правда, когда я родился, то изначально меня записали в целители. Ещё более слабые, чем отец. Ну а там я все рассказал…

— А после того, как твой дар открылся… ты… ты у них жил? У тех своих родных?

— Да, — Евгений кивнул. — Видишь, ты все сам понимаешь. Они меня учили… многому учили.

Забираться в голову другим, перекраивать мозги и менять мир.

— А потом?

— А потом… потом, я уехал в Петербург, к отцу… и все закрутилось.

Завертелось. И выродилось в не пойми что… вот только зачем? Зачем это менталистам?

— Но ты не переживай, — Евгений дотянулся до макушки и взъерошил волосы. — Справимся! Я тебе это обещаю! Главное, слушай, что я говорю, и всё будет хорошо…

Глава 33

Сегодня утром убит командир парохода «Цесаревич Георгий» Синькевич, старейший капитана «Русского общества пароходства и торговли», плававший по Черному морю свыше 30-ти лет. Убийство совершено революционерами в числе трех человек, поджидавших жертву у здания канцелярии градоначальника, где помещается морской отдел общества