Стеклянные глаза его ожили на мгновенье.

— С малых лет я слышал о том, что такое род. Что силён он своим единством. Что мы все, не важно, кто и как, но одной крови, а потому должны служить на общее благо. И я верил в это. Не скажу, что эта вера была пылкой, но она была. И думал, что, возможно, так и надо, так и правильно. Что во главе стоят те, кто силён, кто способен проложить путь в этом мире, позаботиться о прочих.

— А на деле?

— А на деле нас приняли не потому, что мы родная кровь. Нет… нас приняли потому что соседи не поняли бы, отвернись они. Отца ведь не изгоняли, не отрезали. А значит, и мы — Роземские…

— Что люди скажут…

— Что? — он моргнул и пламя ярости погасло.

— Есть те, кто живёт с постоянной оглядкой на соседей, знакомых. Чтоб выглядеть в их глазах… ну, благородней? Лучше?

— Ты точно уловил мысль, — Евгений протянул руку, но касаться не стал, снова спрятал в подмышки. — Ты очень умный мальчик. Я был куда наивней в твои годы.

Он подкрепил слова толикой силы, которую Тьма всосала с благодарностью. Ну да, лесть — это тоже поводок.

— Именно тогда мой настоящий дар и очнулся. Я вдруг отчётливо понял, что эти люди, которые называли себя моими родственниками, на самом деле меня ненавидят. И презирают. И в целом я им внушаю глубокое отвращение. При первом пробуждении дар выплёскивается… в общем, тогда всё воспринимается очень остро. А меня и не готовили к тому, что подобное возможно. Меня считали целителем, как они, только никчёмным. Бездарью. Таким, на кого не стоит тратить силы. Это я тоже понял там, в тот день. Тогда я полностью погрузился в их эмоции, в их чувства. Я задыхался в них. Я терял себя, свою личность. И сам к себе начал испытывать и ненависть, и отвращение. И заодно вспомнил каждое сказанное слово, каждый упрёк, каждую, как мне казалось, шутку…

— И что ты сделал?

— Ничего, — он зябко повёл плечами. — В тот момент я не справился с даром. Я просто лишился чувств. И… да, это было к счастью. Будь я крепче, опытней. Пойми, что происходит, мог бы их убить… причём непроизвольно. Дар в момент прорыва повинуется не воле, а потаённым желаниям. Но тогда страх стёр все желания… а потом я свалился в лихорадке. Нервное перенапряжение сказалось. Тот период помню отрывками. Я приходил в себя в пустой комнатёнке, слабый и обессиленный. Звонил в колокольчик, но… прислуга в доме очень чётко улавливает настроение хозяев. Хороший слуга, как собака, знает, на кого можно скалить зубы, а кого стоит приветить улыбкой. Я был никем. Даже не так. Я был… лишним. Тем, кто вызвал гнев и недовольство. Тем, кого считали помехой. И кому следовало бы умереть, если не во младенчестве, то хотя бы сейчас.

— От мозговой горячки?

— Это… да, пожалуй, подходит. По-простому, но достаточно точно описывает суть. Ко мне не подходили. Я мог обмочиться и до вечера лежать в мокрых простынях, изнывая от жажды и голода. Мои родные, отличные целители, не спешили помочь. И ладно, если бы речь шла о нервном перенапряжении, здесь и вправду целители бесполезны. Но они не могли не понимать, что такое холод, истощение… окна были приоткрыты. Чтобы воздух в комнате не застаивался. А камин не разжигали. Излишний жар вреден.

— А не кормили, чтобы не перегружать желудок?

— Не спрашивал. Наверное.

— Это убийство, — причём тут я душой не кривил.

Действительно убийство.

А ещё ответ, как сделать из человека монстра.

— Да, — спокойно ответил Евгений. — Просто… такое, которое не своими руками. Всё-таки целителям не подобает мараться. А вот постоять в стороне, позволив организму самому справиться… и я справлялся. Дар защищает своего носителя. И помогает. Сперва я понял, что ощущаю людей. Тех, кого нет в комнате. И довольно ясно. Не мысли, но настроение, эмоции. Потом я решился позвать на помощь и был услышан. Слугами. Мне стали приносить еду и менять одежду. Закрыли треклятое окно. Согрели комнату. Моя телесная беспомощность вынуждала дар действовать.

Слушаю не только я. Буча подобралась ближе, её по-прежнему не видно. Но она здесь.

— Я не очень понимал, что происходит, но уловил закономерность, что свои желания можно вложить в другого человека. И он исполнит. Худо-бедно исполнит. Но всё одно я поправлялся медленно. Дар тянул силы из тела, а тело было не в лучшем состоянии. Потом я узнал, что провалялся в лихорадке неделю… неделю, Савелий. И как понимаешь, за эту неделю тело иссохло. Дар жарил изнутри. Вымучивал. Меня буквально перекраивало наново, но никто из моих так называемых родных не попытался помочь… хотя бы облегчить мои мучения. Я восстанавливался потом больше года. Мой отец обращался к целителям. К другим. К тому же Бестюжину… его ведь уже нашли?

— Да, — врать не вижу смысла. — Его убили. Буквально всего истыкали… жуть.

— Он предал тех, кто в него верил. Увы, это расплата.

— А потом одели и усадили в кресло.

— Уверены?

— А то. Николя сказал, что в костюме дырок нет, а в теле есть. Но возле дырок нет крови. Так что…

— Может быть… я знаю, что молодые отличаются от нас. В них больше обиды. Больше ярости. Мы были другими. Мы никому не желали зла, но Бестюжину было мало реформ. Он всегда хотел большего. И теперь поплатился.

Ну-ну, внушай мысль. Я послушаю, покиваю.

— Отец меня забрал. Ему ведь даже не сообщили, что я болен. Потом… я попросил… внушил слуге мысль связаться. Сказать. Он узнал и сразу приехал за мной. Да… и знаешь, никто не вышел нас проводить. Ни извиниться, ни… мы будто умерли для рода. Подозреваю, что если бы можно было изгнать нас без потери для репутации, они бы это сделали, — он посмотрел на руку, которую стиснул в кулак.

— А надо мной только посмеиваются, — пожаловался я. — Хорошо им. Тимоха здоровый. А Татьяна вон… вся из себя. Замуж собирается. За Николашу.

Я скривился.

— Он ей не подходит, — произнёс Евгений, раскрывая пальцы.

— Почему?

Молчание.

— Ты бы мог залезть ей в мозги и всё переиначить, — выдвинул я теорию, осторожненько так, а то мало ли, вдруг и вправду залезет и править начнёт.

Хотя… нет, не в нынешнем состоянии. Не знаю, мы ли это с ним сотворили, или Николя тоже приложил руку, но выглядел Евгений так, что краше в гроб кладут.

Молчит.

Не отвечает. Ладно, разовьём тему в другом направлении.

— Николя правильный вроде как… помолвка… вот Тимоха подаст прошение, что Громовы не померли. А он с Карпом Евстратовичем знакомство водит. И с Алексеем Михайловичем, который вообще подле государя…

— Слышал, что и ты с ним знаком.

Тему копания в чужих головах Евгений предпочёл не развивать. Тоже интересно.

— Ага. Случилось. Я, когда к Громовым ехал, то с ним и познакомился. В поезде. Там на поезд напали. Ну и его убить хотели. Алексея Михайловича. А потом ещё в госпитале судьба свела, вот… ну, когда он нечеловеком сделался.

Поверит?

Кстати, не вру, если так-то. И Евгений, пусть запоздало, но кивает. А я развиваю тему.

— Он поможет Тимохе с родом. Так-то им пока не до Громовых, конечно. Слышал, что при Бестюжине бумаг нашли много. Ну и разбираются, значит. Что за бумаги и прочее всё. Вот. Аресты начались…

— Это хорошо… — сказано было тихо и с улыбкой.

Что-то, сдаётся, в мозгах этого Евгения совсем неладно. Уж больно улыбочка эта странна.

— А почему отец сразу к жандармам не пошёл? — задал я очередной глупый вопрос. — Если он сказал мне про Бестюжина, а я вот Алексею Михайловичу… он же ж мог и сам. Или вот о встрече договориться? Тогда б он героем был.

— А ты герой?

— Не. Я так… просто интересно.

— Моего друга, как и меня, предавали. И порой — близкие люди. Так что, думаю, ты понимаешь, что в подобных обстоятельствах он просто не захотел рисковать. Но и без того всё получилось правильно.

Киваю. И уточняю.

— Он вернётся?

— Обязательно, Савелий. И ты ему в этом поможешь. Мы оба ему поможем.

Глава 12