— Не очень, — Евгений ответил не сразу. — Латынь так просто ненавидел.

Врёт.

И снова это ощущение, что я слышу его ложь. А он мою? Если так, то надо аккуратней.

— С даром тоже неладно. У меня сила есть, много, а вот по-тонкому работать не получается.

— А друзья твои что говорят?

И взгляд искоса. Внимательный такой.

— Ну… говорят, что потом научусь. Так-то они неплохие… даже наоборот. Орлов шебутной, Шувалов весь из себя аристократ…

Правду говорить легко и приятно, но вот Евгений устаёт её слушать. И щёлкает пальцами.

— Смотри на меня.

Я смотрю.

— Не моргай.

Я чувствую давление его воли, и силу, что норовит пробраться под кожу. И снова всё плывёт, что пугает, но я сдерживаюсь. Только Тьма с ворчанием спешит укрыть мой разум. Теперь я ощущаю и это, туманом внутри себя.

— На самом деле твои друзья тебя презирают, Савелий, — голос звучит сипло. — Они смеются над тобой, когда ты этого не видишь. А для забавы притворяются друзьями. Всё, что они делают, исключительно для веселья. И чтобы поиздеваться. Потом, когда ты не видишь.

Сволочь.

Вот кто бы знал, до чего сложно просто сидеть и пялится, разыгрывая болванчика.

— Никому из них нельзя верить. Никому из них нельзя рассказывать. Обо мне. О Василии. Ни о чём.

Он шмыгнул носом и спешно прижал к ноздре рукав.

— Ты вернёшься в школу. Ты будешь учиться. И будешь притворяться, что веришь им. Ты будешь слушать, что они говорят. Постараешься держаться поближе. Втереться в доверие. А потом расскажешь мне. Отомри.

И щелчок по носу.

Я моргнул.

Перед глазами плыло, но в голове было пусто и ясно, а ещё злость закипало. Вот… ну ладно, я многое могу понять. И борьбу, и интриги, и комплексы их с карьеризмом. Но вот промывать мозги детям — это чересчур.

Совершенно точно чересчур.

— Сав, ты как? С тобой всё хорошо? — и ведь, скотина этакая, заботливость разыгрывает, участие.

Интересуется прям душевно.

— Я… что? Не знаю, голова как-то болит…

— Это бывает. Пройдёт.

Зато и ему досталось. Вон, к носу платок прижал.

— А с тобой что?

— Ничего, — резковато ответил Евгений, несколько выпав из образа. — Приболел… у меня с детства кровь носом шла. Семейное.

Интересная оговорочка.

— А… а расскажи о нём? — попросил я.

— О ком?

— О моём отце.

— А сам ты не помнишь?

— Нет.

Кажется, мне удалось его удивить.

— Я болел, — сказал я. — Мозговая горячка. Тогда мама уехала. Мы с ней уехали. Куда-то. Тоже помню плохо. Я ведь долго проболел. И потом вот… вроде как даже чуть не помер. Но не помер.

— А дар у тебя тоже тогда открылся?

— Наверное. Я просто уже толком помнить начал, когда в детском доме оказался, — причём чистую правду говорю, и он это чует, как я чую его силу.

Ну и не только я.

Кажется, тени к менталисту тоже симпатией проникаться начали. Вот видите. Если человека не сразу есть, то его на дольше хватит.

Тьма, кажется, задумалась, оценивая перспективу. А вот Призрак явно не был согласен. Он бы предпочёл сразу.

— Это… интересно.

Ага, очень интересно.

— Ты обижен на отца? — уточнил Евгений.

— Раньше был, — сказал я, причём опять же чистую правду.

— А сейчас?

Папенька — тварь, которая с человеком только внешнее сходство сохранила, а на тварей не обижаются. Но и быстрая пылкая любовь сейчас — не то, что должно быть. Потому я ответил честно:

— Не знаю. Странно всё так. Он… ну почему он уехал? Бросил нас? Маму? Где он был, когда я болел? И когда в детском доме? И потом? Там ведь так… плохо… — я обнял себя, вспомнив Савку. Растерянного. Не понимающего, что происходит.

Евгений кивнул, как показалось, вполне ответом удовлетворённый, и пояснил:

— У него были причины оставить тебя и твою матушку. Он попал в сложную жизненную ситуацию.

Я скорчил рожу и отвернулся.

— И да, когда-то я тоже обижался на отца, — Евгений тронул мое плечо. И снова укол силы, слабый, едва ощутимый.

— Почему? — я повернулся к нему.

— Почему… — он запрокинул голову и зажал переносицу пальцами. — Сперва потому что он всё время был занят и не мной… мама рано нас оставила.

— Тоже умерла?

— Нет. Уехала. Просто однажды ушла из дома и всё. Ни вещей не взяла, ни меня… я рос в доме у прадеда, потому что отец был занят, ему не до меня. А прадед считал и отца, и меня ошибкой природы. Не подумай, надо мной никто не издевался. Во всяком случае из взрослых. У меня и за семейным столом место имелось. На самом краю. И когда кто-то прадеда не слушал, тот хмурился, указывал на меня и говорил. Посмотрите, мол, к чему приводит самовольство и непослушание!

М-да, так себе педагогический приём. Не знаю, как на других, но на Евгения он подействовал.

— А меня в детском доме били, — пожаловался я. И Евгений вздохнул.

— Мне тоже доставалось. Не от прадеда, а… дети быстро понимают, кто есть кто. Кто будущий хозяин, а над кем и подшутить не грех. И за это ничего не будет. А чем дальше, тем сильнее видна разница, и тем меньше шутки походят на шутки… но это ничего. Я привык. И научился отвечать, но так, чтобы не вызывать гнев деда… прадед тогда скончался, а дед любил нас с отцом ещё меньше.

Слушаю.

И внимательно слушаю, ведь это тоже часть истории.

— В целом было даже терпимо. Но потом случилось кое-что…

Он замолчал.

— Что? Извини, если ты не хочешь…

— Да… уже пережил. Почти, — а вот это ложь и явная, но Евгений кривится, окидывает меня взглядом и продолжает. — Я влюбился. В неё сложно было не влюбиться. Красавица редкостная. А ещё умница. И добрая. Она была старше на пару лет меня. И её прочили в невесты моему троюродному брату, но он её не был достоин. И однажды я набрался смелости признаться ей. Мне было пятнадцать. Как тебе.

И закончилось всё, чую, хреновато.

— Она выслушала меня…

— Посмеялась?

— Нет… не посмеялась. Говорю же, она была умна и добра. Человечна. И со мной держалась мягко. Она сказала, что я слишком юн. Что мне нужно вырасти. Встать на ноги… что она не любит меня. Однако я видел, чувствовал, что она не любит и моего брата. Я спросил, почему она принимает его ухаживания. А она ответила, что таков её долг перед семьёй. И что мой брат — отличная партия. Он наследник. Он силён. Перспективен. Его дар ярок…

— А твой нет?

— Этого она не сказала, — криво усмехнулся Евгений. — Но иногда слова не нужны. Я и без того знал, что дара во мне — слабая искра.

Но из этой искры как-то да разгорелось пламя.

— Знаешь, именно тогда я понял, насколько это всё… неправильно! Несправедливо! Она выходила за него потому что он наследник. Но ведь на его месте должен был быть я! Это мой дед был старшим в роду. И он должен был сменить прадеда. А мой отец — стать следующим, и я после него…

Ну да, конечно, высшая справедливость, как она есть.

И личные обиды, что справедливость недостаточно справедлива. И догадки мои подтверждаются.

Роземский.

Евгений — тоже Роземский.

— И в чём вина моего деда? В том, что он выбрал ту, которую любил?

В том, что пошёл против правил. Это в любом мире и в любое время чревато. У кого-то да, получается сломать систему и создать новую. Но большая часть вынуждена платить за попытку. И дорого. Но молчу. Слушаю. Киваю. А вот интерес у меня неподдельный.

Сочувствие?

Ну… наверное, я сочувствую тому пареньку, который выслушивал всё это. Но Евгений — уже не он.

— Не знаю, как об этом разговоре узнал мой братец. Но он нажаловался своему отцу, а тот — деду.

— Скандал случился?

— Ещё какой. Мне в лицо заявили, что долгие годы терпели и меня, и моего отца, который был живым свидетельством позора. Тёмным пятном на репутации рода. Живым свидетельством безумия, в которое впал мой дед. И что нас изначально не стоило пускать на порог, но приличия… правила… люди бы не поняли, откажись они принять родичей. В этом всё дело, Савелий.