Дерево паркета почти истаяло, обнажив металлическую основу. Но и на металле проступали крупные пятна ржавчины, право слово, как язвы.

— Здесь ведь женщины, и дети… и вам их не жаль?

— Жаль. Но это малая жертва во имя грядущего… и будь у меня возможность обойтись лишь одной жизнью, я бы так и сделал. Я ведь сегодня не раз и не два оказывался рядом. Да и не сегодня. Но видите ли, свет защищает не только носителя, и чтобы добраться до него, до той питающей силой жилы рода, чтобы воздействовать на неё, чтобы она поддалась этому воздействию, мне нужно было сделать так, чтобы этого света не стало. Ни света. Ни тьмы… чтобы вы, Ваше величество, стали, пусть и ненадолго, но обычным человеком. Да и не только вы… здоровое тело справится с болезнью. Может, не сразу, но рано или поздно. И то же касается эгрегора, сути рода. Но гибель каждого члена рода находит отклик в тонкой структуре, ослабляя её, делая податливей, восприимчивей. Это как рана, которая возникает, чтобы постепенно затянуться… Но чем больше рана, тем дольше она затягивается.

— И тем более чувствительна к инфекции, — я киваю.

А он умный, зараза этакая.

— Именно. Так что смерть наша, ваша, и ваших братьев, станет началом конца рода Романовых. Сперва никто не заметит неладного, но потом… Свет перестанет быть благом. Он будет разъедать изменившиеся тела Романовых, их разум, и все увидят, что он такое на самом деле… светлое безумие от темного ничем не отличается. А следом наступит время перемен…

— Кровавое, — я не удержался, честно, потому что вспомнил вдруг, что мне рассказывали там, дома.

Революция.

И кровь.

И гражданская война. И безумие, захлестнувшее одинаково, что белых, что красных. Расстрелы. Пытки. Люди, которые пропитались ненавистью друг к другу настолько, что утратили всякое подобие человечности.

А здесь всё будет хуже.

Много хуже.

— Перемены другими не бывают, — Роземский посмотрел на меня снисходительно. — На то они и перемены. Они перемелют всех, и аристократов, и разбойников. Они поднимут пену человеческой ярости, освободив силы, которые были задавлены всем вот этим…

И ведь верит.

Искренне.

— А потом… потом шторм уляжется. Кровавая пена истает, явив нечто новое, удивительное. Вы когда-нибудь представляли мир? Иной, в котором нет и никогда не было магии?

Да я не только представляю. Я в таком жил.

— В котором люди равны по возможностям от рождения. И каждый, буквально каждый, не важно, кто его родители, какой титул они имеют или не имеют вовсе, способен подняться до высот? Да что там, не встать тенью у трона, а войти в Совет, который будет править страной.

— Или сразу править. Единолично, — подсказываю идею. — Выборно. Скажем, пять лет. Вот народ выбирает, он правит, а потом повторные выборы…

— Именно! — иронии он не уловил.

И глаза вспыхнули ярко-ярко.

— Да, я сотворил много зла, но… поверьте, я сделал это не из корысти!

Ну да, зло, сотворенное ради высоких идей, оно всегда менее злое, чем то, которое из корысти.

Я перекатил треклятый камушек в сторону. Вот точно ожоги лечить буду. А сила в нём пульсировать начала.

— Ради того, чтобы дать миру шанс! Дать людям шанс! Развиваться! Изменяться! Становиться лучше! Избавиться от оков… и они этого хотят!

— Кто вам сказал?

— Те мальчики и девочки, которые бросают всё, что имеют, отказываются от благ семьи, положения, титула, чтобы разменять свою жизнь на помощь другим! Они слышат желание мира! Они отзываются на него! И им нужен лишь шанс! И я дам этот шанс!

Он почти кричал.

Пусть никто и не пытался возражать, но лицо Роземского налилось опасной краснотой. И жилы на висках вздулись.

Так, не хватало, чтоб с ним тут удар случился. У меня на эту погань другие планы.

— Вы… вы ведь всю жизнь положили на это, верно? — спросил я тихо, но Роземский услышал, повернулся ко мне. И да, в его глазах жило безумие фанатика. — Позволите пожать вам руку?

Глава 45

Чинами сыскной полиции задержана банда своеобразных аферистов, путем угроз от имени революционных организаций, выманивавших более или менее крупные суммы от различных, преимущественно зажиточных, обывателей столицы, За период в пять месяцев шантажистами было разослано более 500 такого рода угрожающих приглашений дать ту или другую сумму. Все эти лица, в виду характера их проделок, переданы в распоряжение охранного отделения, которое и производит дознание о их деятельности.

Новое время

— Вы… — Роземский поглядел на меня растерянно. Кажется, этакого поворота он не ожидал.

И на руку мою смотрит с недоумением. А пожимать не спешит.

Надо сказать чего-нибудь этакого, убедительного. А чего?

— Вы ведь знаете про меня. Я бастард. Мой отец ушел из рода, нашел матушку. Мы жили… мне не досталось толком ни дара, ни титула. Зато досталась слава незаконнорожденного, что несправедливо, потому что… ну, ребенок ведь не решает, как ему рождаться, в браке или нет. И шансов особо у меня не было… поэтому я вас понимаю.

Моргнул.

— Вы ж не для себя всё. Вы для таких, как вы, как я. Для тех, с кем жизнь обошлась не справедливо.

Роземский нервно кивнул.

— А себя вы как раз и не жалели. Вон, захоти, вы ж неплохо устроились… хоть при дворе, хоть где.

Метелька за спиной завозился. Только б не влез с комменатриями.

— И денег могли бы получить, и титул, если уж на то пошло. С таким-то умом.

Причем, правду ведь говорю.

— Но нет. Вам оно без надобности. А себя вы как раз и не пожалели. И сына своего. И остальных. Всех этих ваших учеников. Вы пытались найти другой путь. Через малые изменения, реформы… вы искали тех, кто готов встать с вами, чтобы изменить саму суть этого общества. И потратили годы, чтобы убедиться — не выйдет. Гниль нужно вырезать.

Я рубанул рукой.

— Д-да! — его губы растянулись.

— А резать — это всегда больно. И редко какой пациент поблагодарит хирурга, отрезавшего ему руку или ногу… даже если эта рука гнила. И убила бы самого пациента. Резать — это жестоко. Но медицина всегда жестока…

Я потянулся к печати.

Я…

Я нашёл его.

Да, может, он лично и не убивал мать Савки. И самого Савку, но… буду надеяться, что какие-никакие записи останутся. А сейчас мне надо отдать другой долг.

— И про жертву понимаю. Вы же сына любили, не то, что мой отец.

Снова кивок.

— Но не стали прятать, не дали ему отсиживаться. Он был с вами. Всегда с вами, как и должен хороший сын.

Роземский смотрел на меня почти с восторгом, но вот руку жать не спешил. А я не торопился хватать, потому что стоило потревожить печать Моры, как зачесался и лоб, напоминая, что метки по сути две. И вот со второй вообще не ясно, надо ли ею касаться Роземского или сама собой сработает.

— Без него бы не вышло, так?

— Д-да…

— Через сына вы получили возможность распоряжаться ресурсами Скуратовых. Использовать их. Хотя они верили, что используют вас. Вы же взяли их золото и потратили, чтобы изучить мир. И в любом другом случае ваши изыскания сделали бы вас великим. Ладно, титулы и деньги, это всё, как понимаю, вам не особо интересно. Но ваши труды… вы могли войти в историю как ученый, который перевернул представления о нави или светлом мире…

Лесть лишней не будет.

И недоверие в глазах тает.

— Но вы сознательно отказались от славы земной… более того, вы ведь использовали тень, чтобы сюда пробраться, чтобы примерить чужое обличье. Хотя не могли не знать, чем всё заканчивается. То есть вы, приговаривая всех к смерти, не сбежали трусливо, как часто бывает, но приговорили и себя. А это… это стоит как минимум уважения. Пусть я и думаю, что вы ошибаетесь, но руку всё же пожать хотел бы. Пока возможно.

И он протянул эту руку.

Дрожащую.

Бледную.

И мокрую от пота.

Пальцы коснулись пальцев, а я, я потянулся к печати. И прошептал: