И значит, был где-то настоящий Евгений Васильевич.

Где?

И что с ним стало?

— Я убедила себя, что мне кажется. Кроме того, у меня и прежде случалось такое вот чувство… неуверенности. Сомнений. Ненастоящести мира. После встречи с Исповедником это бывает. Часть воспоминаний теряется, часть меняется, становится словно бы чужими, и перестаешь верить другим. И себе тоже. А Евгений Васильевич со мной разговаривал. Вспоминал что-то из нашего прошлого, какие-то моменты… и другому человеку было неоткуда узнать…

Если только этот другой человек не готовился. Тогда он вполне мог бы узнать от самого Евгения Васильевича.

— Он был так внимателен ко мне. Много расспрашивал о жизни, о работе… он знал, что я имею дело с жандармерией, но при этом не считал меня предателем. И не презирал.

А просто пользовался рычагами воздействия. В самом деле, к чему презирать-то?

— По вечерам мы пили чай…

— Травяной?

Евдокия Путятична кивнула с кривой улыбкой.

— Он сказал, что у него слабое сердце. Он и вправду имел проблемы, тогда… тот, который из прошлого. Не скажу, что серьезные, но помощь целителя требовалась бы регулярная. И я приходила помогать. В какой-то момент он угостил меня китайским чаем. Я ощутила головокружение, потом провалилась в полусон. Я слышала бормотание. Я понимала, что что-то происходит, но не могла пошевелиться. А мне потом сказали, что я уснула. Переутомилась, — Евдокия Путятична улыбнулась и весьма криво. — Я целитель. Я могу переутомиться, но симптомы будут другими. Особенно у меня… вмешательство в разум и на работе дара сказывается. Так что…

— Вы промолчали?

— Да. Я не понимала, что именно произошло. Сперва я решила, что это, возможно, реакция на чай. Иногда… бывает. Индивидуальные особенности на то и индивидуальные, что невозможно предугадать. Но когда в следующий раз я попыталась отказаться от чая, Евгений Васильевич разыграл обиду… а потом я поняла, что он воздействует не только на меня.

— Вы говорили? Вашему… куратору?

— Да.

— И?

— Сказал, что если я не вижу непосредственной опасности, то вмешиваться нельзя. Наоборот, я должна наблюдать и постараться выяснить, что именно происходит.

Узнаю систему.

Хотя… да, с другой стороны, что предъявить? Евгений Васильевич — не Евгений Васильевич? Но остальные ведь считают его таковым. В том числе коллеги, рядом с которыми он не один год проработал. Скорее тут в пору усомниться в адекватности Евдокии Путятичны. Мало ли, вдруг у неё и вправду на нервной почве мозги свернуло? Или после Исповедника этого?

— Он поит этим чаем всех. Сейчас редко, но прежде устраивал еженедельные чаепития. Над ним посмеивались, что появилась глупая привычка. И радовались, что с началом года эти собрания прекратились.

— А когда начались?

— А вот с концом прошлого учебного года. Точнее тогда он уехал куда-то, в экспедицию… он состоит в Русском географическом обществе. И по их приглашению отбыл. Не скажу, когда именно, тут мнения расходятся, но все согласны, что именно в путешествии он пристрастился к гадостному этому чаю. И пытался приучить остальных. Затевал чайную церемонию, рассказывал…

И создавал суету, за которой переставали видеть человека. А зелье это вкупе с каплей дара заставляло людей поверить, что вот он, Евгений Васильевич. А потом они привыкли. Различия стерлись, а если у кого-то и возникало ощущение, что директор фальшивый, то его давили. Объясняли усталостью, сложностью работы и ещё чем-нибудь вроде. Вот как Евдокия Путятична.

Как он там говорил? Куда логичнее предположить, что ты устал, чем что директора и в самом деле подменили.

— Тут… такое вот дело, — понять бы, что именно я могу ей сказать. — Если вас успокоит, то, повторюсь, с ума вы не сошли. Хотя понятия не имею, кто это и что ему в школе понадобилось.

А понадобилось задолго до нашего с Метелькой здесь появления.

Рассказ выходит короткий.

И Евдокия Путятична задумывается.

— Дети… Евгений Васильевич умел работать с даром. Мы с ним и переписывались именно потому, что он рассказывал о методиках. Он считал, что даже самый слабый дар можно развить, если заниматься с малых лет. И некоторым ученикам действительно помогал. Но этот…

Она снова замолкает, морщится, однако упрямо встряхивает головой.

— Их немного… помимо Афанасия Воротынцева ещё трое. Классы разные, но дети все иногородние. Живут при школе. Выходцы из родовитых, но не самых состоятельных семей… двое точно стипендиаты, от школы… талантливые ребята.

Но без денег?

Интересно. Очень интересно.

— Занимается он нерегулярно… я отмечала. Делала записи. Когда начала подозревать неладное. Он приглашал меня. Говорил, что дети переутомились, что нужно наблюдать. Они действительно были уставшими. Ослабевшими. Сильно… куда сильнее, чем после любых обычных занятий. Ощущение складывалось, что из них просто вытягивали энергию. Я говорила. Но…

— Он не услышал?

— Сказал, что его методика требует усилий, но дает отличный результат. Что да, он заставляет тратить силу в ноль, но это классический способ раскачать резерв. И моя задача, как целителя, сделать, чтобы они побыстрее восстанавливались…

Интересно.

Весьма.

Молодые люди, которые, пусть и дворяне, но не из тех, богатых и влиятельных, с кем следует считаться. Скорее уж провинциальные, растерянные, как Афоня.

И зависимые от милости директора.

Что он им внушал?

И только ли внушал?

— А вчера… вчера я снова пила этот треклятый чай, правда, обычно от него в голове туман сразу, и я плохо запоминаю, что происходит, но… как понимаю, вмешалась ваша тень? И я запомнила все. Что до внушения, то, — Евдокия Путятична коснулась виска. — Оно не сработает… и теперь у меня один вопрос, Савелий. Что будем делать дальше?

Что будем, что будем… будем делать вид, что все идет по плану.

И не только мы.

Глава 28

Некоторые из сотен свидетелей, которым удалось наблюдать его с более близкого расстояния, утверждали, что объект был огромных размеров и имел форму сигары, а к его корпусу, предположительно алюминиевому, крепились большие крылья. Эти люди также слышали из кабины-люльки этого объекта, крики и смех неизвестных людей.

The Call [1]

Раз-два-три.

В танцевальной зале пусто и холодно. Француз выстукивает ритм, мы с Метелькой кружимся в треклятом вальсе.

Не только мы.

Елизар ведет в паре с Сергеем. Воротынцев пытается не оттоптать ноги Димке, который как всегда аристократично-прекрасен и в целом видом своим внушает Эрнесту Яновичу надежду, что не все ещё для нас потеряно.

Тихо переругиваются Орлов и Демидов, пытаясь разобраться, кому из них сегодня танцевать за даму. Напросились сами, мол, желают усовершенствовать навыки, не чувствуют в себе уверенности и вообще…

— Ровнее. И ближе, господа. Вальс — танец для двоих, — стек хлопает по ладони, но и только. Наших спин он больше не касается.

Раз-два-три…

Евгений раскрывает зонт, огромный, ярко-желтый, как букет хризантем, которые он вручает Евдокии Путятичне. И она берет, улыбается так, радостно, по-настоящему.

И смеется, отвечая на его шутку.

Раз-два-три…

Нарисованные поля. И отец, который просто молчит, смотрит на меня, а я смотрю в ответ. Вопросов много, но здесь, в ином мире, тяжело находиться. Сейчас я чувствую, как давит он, как размывает меня. И отец, качнув головой, выталкивает меня в явь, где сырая комната, холод и тьма за окном.

Внутри тоже Тьма. Она ворчит. Каждый переход забирает у неё силы. Она тянет их из проклятья, а то — из меня, и всем нам одинаково хреново. И это не укрывается от Димки. Он теперь проверяет и по утрам, и по вечерам.

Даже в танце вот то и дело находит меня взглядом. И беспокоится.