— Миш, а ты можешь её вернуть?

— Попытаться могу. Но… — Мишка не спешил подниматься, уже он взял руки, повернул ладонями вверх, разглядывая линии, точно пытаясь прочесть в них будущее. — Я получил знание. Много разного знания. Мои предки меня увидели. И она тоже… благословила. Если это можно так назвать. Но… понимаете, теория — это одно. А практика… это ж не дар, и не артефакторика. Это… это вообще странно всё! А у меня даже бубна нормального нет.

— Купим, — решительно произнёс Тимоха. — Если надо…

— Не стоит. Матушка… кое-что оставила. Просто… всё это такое безумие!

Кто бы говорил.

Почему-то я думал, что бубен будет большим. А этот… детский какой-то. Чуть больше Мишкиной ладони. И тот, кажется, смущается, что размером, что вообще всем этим процессом.

— К нему привыкнуть надо. Я и вожу с собой. Пробую… в общем, вроде и знаешь, как надо, но пока не очень получается. Это как с музыкой. Когда знаешь, на какие клавиши нажимать, но… — он пошевелил пальцами. — Практики не хватает.

Человек сидел, по-прежнему уставившись в одну точку.

— Только, — Мишка тряхнул бубном, и я услышал не звук, скорее эхо его, такое, далёкое, как раскат грома. — Я вас попрошу выйти. И… пока не замолчит бубен, не входите.

— А мы услышим? — уточнил Николя.

— Услышим, — я точно знал, потому что этот звук всё-таки настиг нас, ударив по ушам. — Я так точно…

Эхо его гудело.

— Мы будем в соседней палате, — Тимоха подхватил сумку. — Если вдруг что, кричи.

— Теней не пускайте. Я пока не особо толковый шаман, поэтому… ну, мало ли что, — Мишка покрутил бубен. — Матушка сама его сделала. По-хорошему, надо бы, чтобы я ушёл в лес и позвал зверя, чтобы одолел его в честной схватке и снял шкуру, а её выделал… а это так, это временно.

И коснулся бубна кончиками пальцев. А я увидел рисунки, такие, с виду совершенно детские. Точка-точка-огуречик… и ручки-палочки, солнце кривоватое, но оно вдруг шевельнулось, грозя свалиться на протянутые руки нарисованных людей, покатиться по ним, сминая острыми лучами.

Открыл глаза я уже в соседней палате.

— Ты как? — Тимоха нависал надо мной.

— Бубен слышал?

— Нет.

— А я слышал.

— Как с душами, — Тимоха не удивился. — Значит, будь осторожней. Сав… ты и вправду.

Буду.

Я хотел бы быть осторожней.

Но тут бубен запел.

Я и не знал, что бубен так может. Тук-тук-тук… то глухо, то звонко, и вот уже не стук, а голос. Точнее голоса. Один низкий, рычащий, он мчится водяным потоком по дорожке из камней, прыгает, норовя разбить, разломать их. Второй мягкий, тоже вода, но другая, что пробирается осторожно, обходя преграды, ластясь к их поросшим тиной бокам.

И где-то за водой стук.

Перестук.

Я открыл глаза.

Белое поле.

Снег.

Чтоб… кажется, провалился. Или… куда? Ещё один мир? Пространство? Нет, не ещё один. Это её место. Здесь снег и снова снег, куда ни глянь — белая равнина.

Как?

А главное, что мне делать-то?

Идти на голос бубна. Я слышал его, снова раскатами грома. И сделал шаг. Снег был твёрдым, как настил из дерева, и следов моих не оставалось. Но бубен загремел звонче.

Ближе.

И ещё шаг.

И я мысленно потянулся к Мишке, а на третьем шаге встал рядом. Точнее за спиной его. Здесь Мишка другой. Здесь на нём не костюм, но долгополая шуба, расшитая чёрными и красными бусинами. Он кружится, и полы поднимаются, метут снежную труху. Широкие рукава, украшенные перьями, почти не отличить от крыльев. Вьются змеями двенадцать кос. Я не считал, я знал, что их двенадцать. И в каждую вплетена кость.

Это важно.

Бубен в его руках похож на солнце. Он горит ярко-ярко, и от него свет ложится длинной дорожкой, уходя куда-то вдаль.

— Я тебя не звал, — Мишка повернулся ко мне, но тень его, отделившись от тела, продолжила пляску. Она кружилась и ударяла в бубен, порождая вспышки света. — Савелий, ты должен вернуться. Это опасное место.

— Я не знаю как.

— Тогда… стой. И не отходи. Руку.

Я протянул.

Мишкины пальцы показались раскалёнными. Я едва сдержался, чтобы не выдернуть руку, но Мишка, словно почувствовав это, схватил меня, сжал.

— Ты слишком часто подходил к краю. Это опасно, — сказал он. — Очень. Связь души и тела истончается.

— И может порваться?

— Может, — его лицо расписано бурыми полосами.

— И что тогда?

— Ты видел, — Мишка произнёс это спокойно. — Но если связь разорвётся, то твою душу ни один шаман не отыщет.

А глаза у него отсвечивают зеленью. И вид жутковатый, говоря по правде. А ещё эта сила не только в глазах. Его тень, та, что скачет с бубном, выплетая нить из света и звука, тоже светится.

— Это что вообще? — я указал на неё.

— Тень. Не та, что внутри тебя. Этих не выпускай. Они тоже твоя связь.

Понял.

Чтоб, а и вправду не очень здорово, что я так легко проваливаюсь, причём не всегда физически.

— У каждого шамана есть тени его души. Чем шаман сильнее, тем их больше. У меня пока одна.

— А почему зелёная?

— Камень зовёт.

— Ты ещё… не искал его?

Мишка покачал головой. Вздохнул и признался:

— Боюсь.

— Чего?

— Духи Севера — это не люди. И взяв его силу, я могу перестать быть человеком. А я пока не готов.

— Но…

— Договор будет исполнен. Однако не обязательно сейчас. У духов нет чувства времени. Как и у душ, что забыли дорогу к телу.

— Камень даст тебе силу?

— Да. Но бесплатной силы не бывает. Поэтому, если можно справиться без него, я попробую… потом, когда история завершится, я возьму камень.

— И станешь духом?

— Быть может. Или не стану, но пойму, что должен уехать. И не смогу противиться этому желанию. Поэтому пока… как-нибудь так.

Мишка знает, что нужен нам.

И спасибо ему.

Звук бубна стал тише.

— А он отзовётся? Этот Еськов?

— Я взял его кровь, — Мишка ответил не сразу. — И всё зависит от того, как далеко ушла душа. Услышит ли она вовсе мой зов.

Услышала.

Это была тень, там, на краю, где белый снег касался сизого неба. Она появилась чёрным пятном, резким, выделяющимся на фоне ровных красок здешнего мира.

Мёртвых?

Живых?

И голос бубна изменился, став злее, требовательнее. Он торопил. Он говорил, что человеку следует поспешить.

И вот он перед нами.

Гость?

Странник? Заблудившаяся душа? Парень, который сошёл со старого снимка, немного взъерошенный, растерянный и счастливый.

— Я уж было подумал, что заблудился! — воскликнул он. — Господи, с самого начала следовало понять, что это всё — чистой воды авантюра! Я, конечно, доверяю Гавриилу Петровичу, но этот его опыт совершенно точно выходит за рамки разумного. Не представляю, как позволил себя уговорить…

Он и выдохнул с явным облегчением.

— Вас ведь Гавриил Петрович послал? За мной, да?

А это кто такой?

— Да, — Мишка протянул руку. — Идём со мной. И ты, Сав… я постараюсь дотянуть обоих…

Глава 9

По Татищевым батюшке приходился мой жених правнучатым братом и был мне, следовательно, дядей. По нашим понятиям о родстве думали, что нужно архиерейское разрешение: жених ездил — не умею сказать — к викарию ли, или к самому митрополиту, и когда он объяснил, в чем дело, то ему сказали, что препятствия к браку нет и разрешения не требуется. Батюшка жаловал мне в приданое по сговорной записи: 200 душ крестьян в Новгородской губернии, в Череповском уезде, и приданого на двадцать пять тысяч рублей серебром. В том числе были бриллиантовые серьги в 1500 ₽; нахт-тиш серебряный в 1000 ₽, столовое и чайное серебро, из кармана на булавки 2500 ₽ Подвенечное платье у меня было белое глазетовое, стоило 250 ₽; волосы, конечно, напудрены и венок из красных розанов — так тогда было принято, а это уже гораздо после стали венчать в белых венках из флёрдоранж.[1]