Из дневника почтенной дамы

У него получилось.

Я видел ещё зелёную тень. И слышал грохот бубна. И чувствовал горячие Мишкины пальцы, крепко сжимавшие моё запястье.

А потом меня потянуло куда-то в сторону.

Короткий полёт.

Удар.

Тяжесть невыносимая. И вонь, что вливалась в нос. И я закашлялся, махнул рукой, пытаясь от этой вони избавиться.

— Вот хорошо… Савелий, ты меня слышишь?

— Слышу…

Проходило.

Тяжесть — это не сверху. Это собственное моё тело, которое снова показалось неудобным.

— Лежать! — резкий окрик Николя заставил меня замереть. — Вы добегаетесь, что я вас в принудительном порядке в целительский сон отправлю!

Я вытянулся и открыл глаза.

Так… белый потолок. Ну, скажем так, очень неоднородно белый. Красили его широко, с размахом, поэтому побелка легла пятнами. Между мной и потолком люди.

Тимоха.

Метелька.

Николай Степанович, от которого, собственно говоря, и воняет. То есть не от него, а от его пальцев, точнее даже от ватки, которую он в этих пальцах сжимал.

— Что…

— Ты просто упал, — сказал Метелька. — И всё. Лежишь и не шелохнёшься.

— Я же говорил, что вам рано вставать! — Николя мрачно засунул ватку в карман халата. Он же ж провоняется. — И теперь глубоко раскаиваюсь, что…

— Дело не в вас, — я потрогал башку, в которой ещё гудел бубен. — Это Мишка… ну, точнее бубен его. У него получилось. Ну, он душу звал. А я вроде как тоже откликнулся и ушёл туда. А потом вернулся. И да, Николай Степанович, скажите, а человек, которого зовут Гавриилом Петровичем, вам, часом, не знаком?

— Гавриил… как вы…

— Встать можешь? — Тимоха протянул руку, и я вцепился в неё. Чтоб, собственные пальцы слушались не слишком хорошо. Да и вообще меня, говоря по правде, потрясывало. Такое вот мерзкое чувство, когда с холода попадаешь в тепло, но тело ещё не соображает, и отзывается мелкой дрожью.

Мишка прав.

Пора с этим завязывать, а то ведь доиграться недолго.

— Погоди, я пока посижу.

С другой стороны, меня подпер Метелька. И вот от него потянулось иное тепло, живое, такое, которое уняло дрожь. Я с трудом удержался, чтобы не обнять его.

Да уж, Громов, ты и вправду к краю подошёл.

Ничего.

Подошёл и подошёл. Постою и отойду.

— Быть того не может, — Николай Степанович покачал головой. — Да это невозможно…

— Что невозможно? — Тимоха, видя, что меня трясёт, просто сел рядом и обнял. Огромные его ручищи показались почти такими же горячими, как Мишкины пальцы там.

— Гавриил Петрович Роземский. Если это он. Но других я не знаю. Однако он не целитель. У него дар слабый. Очень слабый. Не повезло. Отец был целителем и не из последних… известный в своё время. И род тоже известный.

— Был?

— Почему? Род и сейчас остался. Но… отец Гавриила Петровича в своё время совершил поступок, который его родители не одобрили. Женился. И без позволения, и жену выбрал… неподобающую, — Николай Степанович взял меня за руки.

И снова щекотно.

Щекотно и хихикать хочется.

— У него уже имелась невеста… к слову, Пётр Гавриилович занимался вопросами эпидемий, что возникали после прорывов. И не только человеческих. Сколь знаю, в то время случилась страшная засуха, которая привела к смертям многих крестьян. И не только от голода… люди теряли разум. Много недоброго творилось. Вспыхнули мятежи. Пошёл слух, что дарники желают уморить простых людей. Пришлось вводить войска. А где кровь, там и прорывы… с ними справились, но пошла другая напасть — эпидемии. Вот тогда Государь и повелел Гильдии разобраться, пригрозив, что в ином случае лишит её привилегий.

Тепло и целительская сила помогали.

— Пётр Гавриилович Роземский тогда вызвался добровольцем. И уехал. А вернулся уже с супругой. Предъявил разрешение на брак, выданное командиром части, при которой он числился…

Я потихоньку приходил в себя.

— Но родители не одобрили.

— Даже сейчас возникают сложности. А уж тогда… девушка была миловидной. Но простой. В том смысле, что не являлась дворянкой. Вроде бы как. Она ничего не помнила ни о семье, ни о прошлом. Последствия травмы. Но собой была миловидна, явно получила неплохое домашнее образование.

— Этого не хватило, да? Роземские не впечатлились?

— Глава рода потребовал, чтобы девицу услали в монастырь. Это, конечно, вызвало бы слухи, но не такой скандал, который случился, когда известие об этой женитьбе облетело Петербург. О, это был изрядный скандал. А разрыв помолвки, причём сделанный столь… вызывающим способом, оскорбил один известный род. И моментально из героя Пётр Роземский превратился то ли в безумца, то ли в блаженного. Заговорили, что он был приворожён или даже принуждён к этой женитьбе. А его упрямое желание сохранить брак лишь убеждало общество в правоте этих домыслов. При том, что родные согласны были и на развод, пусть бы и стал он пятном на репутации. Более того, ввиду существенной разницы сословного положения супругов — а девицу всё-таки приписали к мещанскому сословию, ввиду невозможности доказать её дворянское происхождение, развод удалось бы получить довольно быстро. Но Пётр упорно отказывался. Возможно, дело удалось бы и замять. Со временем общество утратило бы к этой истории интерес.

— Но? — я, наконец, задышал нормально.

— Но появился некто… извините, не вспомню фамилию, хотя Гавриил Петрович и называл, — Николя продолжал делиться силой, хотя необходимости в этом не было. — Палюшин? Пелюшин? Главное, что он заявил, будто бы Роземская — это вовсе не мещанка, но беглая крепостная, которая принадлежит ему.

М-да, ситуация, однако.

— Что якобы она — горничная его дочери Дуняши, воспитывалась вместе с хозяйкой, а потому обучена и манерам, и языкам. И что она была отправлена с его же дочерью, когда начались беспорядки. И что обоз подвергся нападению. Он полагал, будто и дочь, и все, кто с ней был, погибли… в общем, история вышла донельзя трагичной. Роземский признал, что разграбленный обоз был. И мертвые. И девушку сочли таковой. Её ударили по голове, удар расколол череп, лицо залило кровью… именно тогда Роземский и испробовал впервые свой способ восстановления оболочек мозга. Мало кто способен его повторить.

А потом влюбился в спасённую, которая то ли была хороша, то ли существованием своим грела его самолюбие.

— И после удара она лишилась памяти. А он не знал, что девушка — крепостная. Трагедия.

И трагедия эта, чувствую, крепко повлияла на всю историю. Вот тебе и роль личности. Никогда не угадаешь, какая именно личность эту роль сыграет, чтобы по-настоящему.

Чтобы всю историю перетряхнуло.

— Дело мало не дошло до суда. Пелюшин или Полюшин требовал вернуть собственность. У него были и те, кто опознал девицу. Дать ей волю он наотрез отказывался. Возможно, цену пытался увеличить, а может, желал отомстить за смерть дочери. Кто ж теперь знает. В дело пришлось вмешаться лично Его Величеству. Если бы Роземский согласился расторгнуть брак, всё прошло бы легче.

И пошло бы иначе, пожалуй.

— Но он, как рассказывал Гавриил Петрович, отличался изрядным упрямством. Впрочем, это черта многих успешных целителей. Не знаю почему…

Николя убрал руки.

— Император сам выкупил девушку. Ему-то, как понимаете, отказать не посмели.

Понимаю.

Одно дело какой-то там то ли князь, то ли наследник. И другое — император.

— Девица получила вольную. Потому как положение складывалось двусмысленное…[2] Однако Роземский вынужден был покинуть Петербург. Отец не стал отрезать его от рода, но объявил, что состояние здоровья Петра таково, что он никак не может стать наследником.

— А кто может?

— Его младший брат. На этом связь Роземского с семьёй была разорвана. Гильдия тоже выразила своё недовольство, ограничив право на занятие целительской практикой. Его метод раскритиковали, а после и вовсе признали идею пробивать в черепе дыру для снижения внутреннего давления безумной. Хотя через два десятка лет другой целитель предложил подобную методику и получил право назвать её своим именем. Роземский этого уже не застал. Он удалился куда-то в приграничье, где и жил. Там же появился и Гавриил Петрович, и три его сестры. Девушки дара не унаследовали, а вот Гавриилу Петровичу кое-что досталось. Хотя важен не дар, но отцовские ум и упрямство. Пётр Роземский погиб при прорыве под Городней, когда Гавриилу Петровичу исполнилось пятнадцать. Он многое умел, но всё же не был готов стать во главе семьи, когда случилось несчастье. Он рассказывал, что матушка его тоже слегла от горя и вскоре последовала за мужем.