А дочери остались на попечении старшего брата.

— Тогда он и решился отписать деду. И тот милостиво разрешил детям прибыть в Петербург. Сестёр определили на обучение в женскую гимназию, а вот ему самому было сказано, что дар его не так велик, чтобы тратить силы на целительство.

Николя вздохнул и отвёл взгляд, будто ему было стыдно.

— Ему предложили стать помощником целителя…

— Дайте угадаю, — проворчал я, чувствуя, что что-то начинает складываться. — Бестюжина, да?

— Сперва Роземский помогал своему кузену, сыну младшего брата отца… того, который встал во главе семьи. И работал довольно долго. Женился. Тоже на девушке весьма простой, хотя сейчас семья не возражала. Честно говоря, тут я уже ничего не знаю. Мы с ним познакомились уже через Бестюжина. Гавриил Петрович многие годы был его верным помощником. Знаете, я ведь сталкивался с ним как-то… на практике… он приходил с Бестюжиным… и мой наставник очень тепло о нём отзывался. Говорил, что порой господь несправедлив. Наделяет способностями, которые могли бы сделать человека великим, а сил… сил не даёт. И это крайне обидно.

Я думаю.

Я даже подозреваю, что самому Роземскому было куда обиднее, чем Бестюжину.

— Но это не может быть Гавриил Петрович. Нет… безусловно, он весьма умён. И в ином случае я бы заподозрил его первым, но… — Николя убрал-таки руки. — Но он просто физически не мог бы сделать чего-то этакого…

— Почему?

— Сил у него не было, Савелий. А сколь бы ты умён не был, когда сил нет… ум не поможет зарастить перелом или остановить кровотечение.

— Но он поможет направить того, кто зарастит и остановит. Или сломает и нанесёт рану, — я поглядел на дверь. И понял, насколько глобально мы все ошибались.

Целитель?

Тот, кто вхож во дворец…

— Он ведь сопровождал этого Бестюжина, верно? — спросил я. — И лекции читать, и везде, да?

— Гавриил Петрович ассистировал. Он великолепно владел инструментом. Да и умел чувствовать, когда и что делать. Игнат Илларионович говорил, что он без своего Гаврилы как без рук.

И без ног.

И подозреваю, что без головы.

— И во дворец? Верно?

— Да… безусловно… но всё одно… у него не было денег, не было власти.

— А что такое власть? — вопрос я задал очень тихо. — Он ведь был своим, верно? Человеком, которого постоянно видели рядом с Бестюжиным. Которому Бестюжин верил, как себе. Которого воспринимали, как продолжение самого Бестюжина.

И который, как я подозреваю, этого самого Бестюжина и подмял. Мягко. Аккуратно. Так, что тот и сам не заметил.

— Вы, Николай Степанович, говорите о нём с большой симпатией. Сколько раз вы встречались?

Николя задумался.

— Дважды… трижды, возможно. Но он и вправду очень… располагающий к себе человек. И нет… это всё-таки как-то чересчур…

Располагающий.

И умеющий ладить с людьми. Находить тех, кто может быть полезен. Нравиться им. Очаровывать. И втягивать в свою игру. Говорить то, что они хотят слышать. И вести, вести за собой, создавая иллюзию, что они это всё сами…

Ну или под мудрым руководством Бестюжина.

В тишине слышно, как гремит сердце.

— Это, конечно, теория, но… тот, кого Мишка вывел, думаю, расскажет много интересного…

Не зря его решили убрать.

Мысль мою прервал дикий нечеловеческий крик.

Да чтоб вас… тут мировой заговор почти разгадали, а они орут! Свинство же!

Он выл.

Громко. Надсадно. На одной ноте.

Он сидел на полу, запрокинув голову, вцепившись в редкие космы руками, и выл, раскачивался взад и вперёд.

— Миша? — Тимоха посторонился, пропуская Николя. Тот, бросившись к Еськову, перехватил его руки, потянул на себя. — Миша, что произошло?

— Сав, ты как? — Мишка нашёл взглядом меня.

— Уже нормально. А тут что?

— Тут… тут, честно, сам не особо пойму. Ты ушёл легко. К счастью, связь души и тела прочная. Пока ещё прочная! — Мишка нахмурил брови.

— Да понял я, понял! — я и вправду понял, потому что холод и это ощущение тяжёлого тела, они не обманут. — Извини, Миш… просто вот… короче, нормально я! А он что?

— А вот его долго не получалось провести. Он точно застревал там, — Мишку тоже потрясывало, пусть он и держался. Смуглая кожа его посерела, глаза запали, и выглядел братец, честно, куда более истощённым, чем я. — Я трижды возвращался. И всякий раз связь его с телом ослабевала ещё больше. На четвертый раз я увидел то, что мешает. Кто-то закрыл его душе путь.

— Но ты справился?

Хотя чего я спрашиваю. Видно, что справился.

Я поглядел на Николя, который сидел на корточках рядом с человеком.

Человеком, который… был вне тела?

Не год, не два…

Больше тридцати лет? Это… да и за тяжкие преступления дают меньше. А он вот… вой оборвался. Николя что-то говорил, но слышали ли его? Я видел, как подрагивают плечи. Я слышал всхлипы и бормотание целителя. И вот руки Николя коснулись головы, и человек обмяк.

— Тимофей, помогите, пожалуйста.

Тимоха подхватил тело.

Поднял. Уложил на постель.

— Что с ним? — спросил Мишка.

— Нервный срыв, полагаю, — Николя осматривал лежащего со своей обычной дотошностью. — И в нынешних обстоятельствах это вполне объяснимо. Как я понял, он не осознавал, сколько времени прошло с момента его… ухода. Скажем так.

А потом осознал.

— И когда пришло понимание, то… реакция вполне естественная. Ему понадобится время, чтобы понять всё. И смириться.

— Он не сойдёт с ума? — уточнил Мишка.

— Не знаю, — Николя покачал головой. — Я целитель. Я могу исцелить тело, но разум — это выше моих способностей. Потрясение будет сильным. И чем оно обернётся, сложно сказать.

Я смотрел на лежащего человека и думал.

— Но одно могу утверждать со всей определённостью, ближайшие сутки он проведёт во сне, — пятерня легла на лоб человека. — Это ему необходимо.

— Согласен, — Мишка потёр шею. — Связь души и тела очень тонкая. Ей нужно время освоиться. А то ещё… второй раз я её не найду. А если и найду, то не уверен, что получится привести. Тут и так, считай, чудо.

Он поднял бубен, который стоял у ножки кровати.

Бережно провёл по нему ладонью. И вновь мне почудилось, что солнце на этом бубне покачнулось, готовое сорваться в полёт кривобокое солнце.

Я спешно отвёл глаза.

— Пусть спит. Завтра поговорим. Он уже назвал одно имя…

— Роземский, — перебил я Мишку. — Извини. Николай Степанович про него рассказал. Роземский Гавриил Петрович…

— Тогда мне нужно позвонить, — Мишка держал бубен крепко. — Потому что, если мы ошиблись…

— То ненамного.

Подозреваю, что и Игнат Илларионович в это дело был втянут по самые уши.

— Только ещё кое-что, — я поглядел на Николая Степановича, потом на Тимоху, на Мишку. — А если нашему новому знакомому помереть? Вот… крик был, так?

А вопил свежевозвращённый изрядно. Его точно должны были слышать за пределами флигеля.

— Вот и скажете, что предсмертный… просто… чую, что дело не только в Роземском.

Потому что я, кажется, начал понимать.

— Роземский, подозреваю, тоже мёртв, как и его начальник.

И не только он.

Или не мёртв? Если он покойник, то зачем убивать Еськова? Чтобы… что? Скрыть участие? Зачем? Мертвецу всё равно, кто там и что о нём подумает.

Значит… значит, Роземский вполне может оказаться живым. Или дело не только в нём? Но чем-то Гавриил Петрович важен.

— Миша… а ты, когда звонить будешь, можешь спросить? Живы ли те, чьи имена указаны в списках? Точнее, все ли они живы?

Ибо есть у меня подозрения.

Почти даже уверенность.

[1] Из мемуаров Дмитрия Благово «Рассказы бабушки», 18 в.

[2] На самом деле дворяне, и не только они, вполне могли жениться на крепостных. Но имелись юридические нюансы. Вольный человек, вступив в брак с крепостным, рисковал сам оказаться в неволе. Поэтому в редких случаях всё-таки сперва старались выкупить невесту, и женились уже на вольной. Самая известная, пожалуй, история — женитьба графа Шереметева на крепостной актрисе Жемчуговой.