И может, взялся бы за ум. Может, они оба взялись бы. И в какой-то другой реальности эта дружба обернулась бы взаимовыгодным союзом двух сильных родов. А не тем, что тут вышло.

И клянусь, папенька тоже думал о чём-то таком.

— А потом ты связался с Философами. Как? Почему вся группа пошла к ним?

— Не вся, — отец покачал головой. — Изначально нас было трое… трое самых успешных, талантливых. И обездоленных.

Чего⁈ Это он серьёзно?

Василий Громов причислял себя к обездоленным? Это как-то… как-то вот совсем в голове моей не укладывалось.

— Мы выделялись умом. Способностями. Яркими. Незаурядными. Новым взглядом на мир, который у большинства преподавателей вызывал лишь раздражение.

Как сказать. Умников никогда и никто не любил.

— Мы собирались в библиотеке. Обсуждали. Политику. Проекты…

— Устройство жизни, — ляпнул я и прикусил язык. Но отец поглядел благосклонно и даже кивнуть соизволил:

— Именно. И устройство мира, и несправедливость его. Если присмотреться, становилось очевидно, что всё решают происхождение и личная сила. Есть за спиной род? Ты займёшь должность, сделаешь карьеру, даже если ничего не понимаешь в деле, которое тебе поручили. Есть сила? Значит, и внутри рода будут уважать именно тебя, заставляя остальных работать на твоё благо. Просто. Примитивно. Безысходно.

И снова это было сказано с абсолютной уверенностью.

Прям мурашки по спине побежали. Мне аж почесаться захотелось, стоило подумать, что это вот… это и мне в голову могут всунуть.

— Тогда были модны тайные общества, закрытые для тех, кого считали недостойным.

Их считали.

— На считали, — словно подслушав мысль, произнёс отец. — Мы недостаточно родовиты, сильны и богаты, чтобы признать в нас равных. И тогда мы решили создать своё тайное общество. Особое. Даже не общество, а собственный род. Род людей, связанных не кровью, но сходством разума. Способностями. Готовностью изменить ничтожную свою судьбу.

И вот интересно, ему тогда помогли дойти до правильных мыслей? Или уже позже?

— И как? Изменили?

— А разве не заметно? — отец обернулся, взгляд его был рассеянным. — Потом… мы расширили состав. Наш… Учитель предложил провести опыт. Сделать так, чтобы мы стали едины. Двенадцать учеников. Двенадцать избранных. Тех, кто выделялся среди прочих…

— А как вы оказались в одной группе?

— Это уже знакомые Учителя постарались. Подвели теоретическую базу о необходимости реформирования текущих групп и потоков. Потом внесли изменения в состав, кого-то убрав, кого-то добавив… не скажу, что все, на ком мы остановили взгляд и сочли достаточно развитыми, чтобы понять суть идеи, сразу ей прониклись.

Правильно.

Меня скорее вообще удивляло, что ею прониклись все студенты одной группы. А оно вот как, оказывается.

— Однако ритуал единения позволил нам достичь взаимопонимания.

Охренеть.

Что за ритуал?

Глава 21

Петербургский кружок для исследования в области психизма праздновал свой ХV-ти летний юбилей. На многочисленном собрании членов прочитан был отчет о ходе развития спиритизма за последние пять лет. Из отчета видно, что с каждым годом спиритизм приобретает все большее число сторонников.

Спириты хвастались между собой, что на земле имеется уже 30 миллионов спиритов.

Вести

— Что за ритуал? — задал я вопрос.

И на удивление, отцу это понравилось. Меня одарили благосклонным кивком и сказали:

— Любопытство — признак живого разума. Но я предпочёл бы, чтобы ты не перебивал меня, — отец посмотрел сверху вниз. Интересно. Роста мы одного, даже, как мне кажется, я выше. А он всё равно вот умудряется.

Сверху вниз.

И снисходительно, даже где-то с жалостью.

— Прости…

— И вежливость. К своему отцу я обращался исключительно на «вы».

Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть, что его отец и мой дед своих детей не бросал. Но…

— Простите, — выдавил я.

И отец снова кивнул.

— Воспитание. Всё-таки дурная кровь твоей матушки сказывается, как и недостаток воспитания. К сожалению, мне было некогда заниматься им, но, уверен, мы исправим недостатки.

Я прикусил язык, с которого почти сорвался язвительный ответ. Нет уж, сейчас лучше промолчать. Надеюсь только, кланяться не заставит. А то ж терпение прямо на исходе уже.

— Что до ритуала, то Учитель полагал, что наше представление о мире и дарах несколько однобоко. И поэтому занимался изучением всякого рода нестандартных способов взаимодействия с эгрегором или тонкой материей. В том числе шаманскими практиками.

Я открыл рот.

И закрыл.

Нет, нельзя сбивать с мысли.

— Он по крупицам собирал информацию, порой весьма странную, нелепую, не гнушаясь ни деревенскими заговорами, ни суевериями, ни практиками так называемых природных колдунов. А ещё уделял большое внимание Древним цивилизациям. Ему удалось получить несколько свитков из гор Китая, где и описывались ритуалы, которые проводили в закрытом монастыре…

В котором живут девственницы, собирающие по первой росе листья особо изысканного чая.

Чтоб…

Это я не нарочно. Так, в голове всплыло.

— В основе ритуала — классическая чайная церемония, для которой использовались листья особого сорта чая…

Нет, с девственницами почти угадал.

— Она должна была гармонизировать течение энергий в разных людях, объединив их в один круг. Честно говоря, сперва я отнёсся к этому скептически. Но я не хотел огорчать Учителя. Мы все не хотели. И решили попробовать.

— И?

— И испытали удивительное чувство сопричастности. Мы не слились в один разум, но каждый ощущал других, как братьев, как самых родных людей, ближе которых никого и быть не может… — и клянусь, в голосе отца мне послышалась тоска.

А я вот подумал, а не мог быть чаёк дальним родственником дыма, которым Евгений наполнил салон автомобиля? Вот очень уж одно к одному.

— Мы поняли, что хотим одного же — изменить мир. Сделать его лучше. Чище… что… это наше призвание. Наша миссия. Будучи умнее и талантливей прочих, мы и видели больше, и понимали.

Точно чаёк был непростым. Иначе с какого перепугу взрослого адекватного человека так бы развезло? А ведь он и сейчас повторяет, как по писанному.

— Наш долг перед обществом был в том, чтобы изменить это общество.

— Ага, — выдавил я. — А Воротынцев?

— Илья… он был среди сомневавшихся. Честно, сейчас я понимаю, что мне не следовало включать его в состав нашей группы. Ещё тогда я выражал сомнения. Я прямо говорил Учителю, что Илья относится к его идеям с немалым скепсисом. Что он другой. Изначально другой. Единственный сын и наследник сильного рода, которого учили и растили в заботе и вседозволенности.

Ну да, а папенька всё время жил в каморке под лестницей. Нет, как-то с каждым словом держать лицо становится всё сложнее.

— Но Учитель посчитал нужным оставить Илью. У Воротынцевых серьёзные возможности. И они бы пригодились в будущем. А его сомнения должны были развеяться после Ритуала.

— Но не развеялись?

— Нет. Он… принял. Он стал одним из нас. Он ощутил это упоение, счастье, когда тебя окружают единомышленники…

Но понял, что счастье было слегка искусственным?

Когда понял? Или сразу? И не ушёл? Не захотел бросать друга? Может, Илья Воротынцев и не был гением, но… чем больше узнаю о нём, тем больше уважаю, как человека.

— Он взял себе имя…

— Как ты?

— Нет. Диоген. Смешно, правда?

Что тут смешного? И улыбка сползает с губ отца.

— Ты слишком невежественен, чтобы оценить тонкость… у Ильи было всё, а он назвался Диогеном… да, твоё образование заставляет желать лучшего. Это не твоя вина.

Сказал так, будто пытался убедить в этом себя же.

— Я постараюсь исправиться! — пообещал я.

— Нужно больше читать. И серьёзных книг. Постигать науки…

— Вы с ним отправились на Север? — перебил я, потому что эти нравоучения могли длиться вечно. Ну или долго. — Я знаю! Там был дух… и вы его убили.