— … слушай, а если так? — я узнаю голос отца. — Смотри, если поставить здесь дополнительный рунный контур, но не полновесный, а элементами, такие укрепляющие. Отдельные дуги, которые взаимоуравновешивают друг друга и принимают излишек энергии при выбросе?

Он молод.

И всё-таки они с Тимохой похожи, пусть отец тоньше и изящнее. А ещё он какой-то… живой? Настоящий?

— Внутренний слой — вакуум, сиречь пустота… — отец склонился над бумагой. — Что скажешь?

— Ты когда ел в последний раз? — Воротынцева глазами людей я прежде не видел, но сразу узнаю.

Он тоже молод.

И протягивает отцу кулёк.

— Что это?

— Пирожки. Да не кривись, ешь. С капустой, между прочим, весьма и весьма… да, да, гении тоже должны питаться.

Отец едва заметно дёргается, но пирожок берет, откусывает и, указав на бумаги, спрашивает:

— Спасибо. Так что скажешь?

— Задумка, конечно, любопытная…

По лицу отца пробегает судорога. Он явно желал услышать что-то иное. Но Воротынцев от бумаг отворачивается, и это, вижу, отца обижает. А Воротынцев, положив пакет с пирожками, произносит:

— Вась, я о другом хотел поговорить. Ты где пропадаешь?

Раздражение Василия Громова видно отчётливо.

— Вчера не вернулся. Позавчера тебя весь день не было. Вась, я волнуюсь.

— Не стоит волнений, — отец поспешно захлопнул тетрадь. И листочки, разбросанные по столу, сгрёб в кучу. Встал, явно намереваясь уйти. — Всё в порядке.

— Нет, — Воротынцев уйти не позволил, заступил дорогу. — Я вижу, что не всё в порядке. Ты меняешься. И меня это беспокоит. Очень.

— Я…

— Я твой друг.

И тут же, эхом, шелестом, раздаётся такой знакомый шёпот.

— … я твой друг, только я твой друг… остальные не понимают тебя. Они тебя не ценят. Они тебя используют…

— Я хочу помочь!

— … только я могу помочь тебе разобраться.

— Ты…

— Посмотри на меня, пожалуйста. Вась, если ты мне не расскажешь, в чём дело, то я… я не знаю. Напишу твоему отцу!

Раздражение вспыхивает, и я ощущаю его эмоцией. Это не отцовское, другое и… я вываливаюсь, а тот же шёпот звучит и дальше.

— Только мне можно верить и никому больше… никогда и никому.

Вот… падла!

Эта мысль приводит в чувство. Я снова осознаю себя. В машине, провонявшей ванилью и силой. Евгений… жив. Сидит в полоборота, повиснув на сиденье. Я прижал пальцы к его шее. Это получается… он воздействовал на меня? А я… я что? Вытащил кусок его памяти?

Очень старой памяти?

Додумать не успел. Евгений зашевелился.

— Жень, Жень… — мой голос звучал жалобно. — Жень, что с тобой? Тебе плохо? Я врача позову, я…

— Всё… н-нормально, — голос у него хриплый. — Просто… устал. Сав, ты иди. Тебе уже пора…

— А ты?

— А я посижу и тоже поеду. Не обращай внимания. Со мной случается, — голос его обретал силу. — Иди… и не переживай. Мы ещё встретимся. Завтра?

— Не, — я мотнул головой. — Завтра мы к Демидовым едем. Или к Орловым. В общем, в лабораторию. Если откажусь, то они спрашивать начнут, что до как. До воскресенья точно проторчим, если вообще не до понедельника. Там же ж работы много. И возить нас туда-сюда смысла нету.

— Тогда в понедельник, — поспешно согласился Евгений. — Договорились?

А то!

Тьму я оставил у машины, впрочем, не особо надеясь на удачу. Мобильников тут нет, а папенька слишком осторожен, чтобы покинуть укрытие, где бы оно ни было. И да, Евгений вышел, посмотрел вслед, явно проверяя, куда я двинусь. Потом встал, оперся на дверцу и, сплюнув, проворчал:

— Треклятые охотнички… чтоб вас всех!

Я нырнул в дыру, возле которой меня ждали.

— Савка? Как ты?

— Нормально. Погоди, — я покачал головой и сунул Метельке пакет с булками. — Надо поглядеть.

Глядеть было особо не на что.

Вот Евгений опять потрогал нос, высморкался и сел в машину. Зарокотал мотор, глухо и тихо. Свет фар прорезал пелену дождя и автомобиль тронулся. Он покатил по улице, набирая скорость и увозя мою единственную связь с отцом. И мне стоило немалых сил отпустить.

Что ж, тени всем хороши, но вот поводок коротковат.

А что спустя минуту по той же улице и в том же направлении двинулась вторая машина, будем считать совпадением…

Глава 18

Сегодня, в 10 час. утра, на Екатерининском канале, по дороге в главный военный суд, выстрелом из револьвера убит наповал главный военный прокурор генерал Павлов.

Об этом убийстве наш корреспондент сообщает следующие подробности.

В 9 часов утра генерал Павлов выехал из дома, где он живет и направился в главный военный суд. На Мойке, недалеко от здания военного суда, в его машину было произведено шесть револьверных выстрелов. Генерал Павлов был убит наповал. Стоявший туже близко городовой тяжело ранен. Ранен также случайно проходивший мимо какой-то мальчик. Нападавших было несколько человек. Один из них убит; другой, который был одет в форму матроса, отстреливался в течение четверти часа от окруживших его полицейских. Он поскользнулся и упал, после чего был схвачен.

Русское слово

К Демидовым мы выехали сразу после завтрака. И Георгий Константинович лично препроводил нашу компанию к автомобилям, пересчитал поголовно, нахмурился, всем видом своим выражая несогласие с ситуацией, но всё-таки передал:

— Надеюсь, на сей раз обойдётся без происшествий.

Я тоже надеюсь.

Очень так надеюсь.

Ехали…

Что сказать. Дождь почти прекратился. Более того, в серой пелене туч наметились промоины, и солнечный свет, зыбкий, разбавленный водой, проливался вниз, на город. И город светлел.

Я видел патрули.

И улицы, которые были на редкость безлюдны. Дома. Витрины, часть из которых укрывалась за щитами из досок. Солдатскую роту, маршировавшую по тротуару. И пару одинаковых старух, выгуливавших свору махоньких и тоже каких-то одинаковых, собак.

Странное ощущение нереальности. И жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

А в доме Демидовых ничего не изменилось.

Та же роскошь.

Цветы.

И ощущение, что я здесь слегка лишний. И не только я. Афоня вон мнётся, втягивает голову в плечи и тихо пятится к двери, но уйти ему не дают.

— Тут такая лаборатория! — Серега хватает приятеля за руку, и тот лёд, что возник между ними, что ощущался ещё недавно, если не тает, то всяко даёт трещину. — Представляешь, даже низкочастотный нормализатор есть!

Не знаю, что это такое, но по тому, как встряхивается Афоня, понимаю, штука в хозяйстве очень нужная и важная.

— Идём, — Яр машет рукой. — Дядя уже ждёт. Афоня, надо бы, чтоб ты кому из старших позвонил, чтоб подъехали, если смогут, на разговор…

А меня перехватывает незаметный человек.

— Господин Громов, прошу за мной. Вас ожидают.

Кто?

Хотя… от человека неуловимо тянет знакомой силой. Вот и отлично. Вот и замечательно просто!

Шувалов был бледен, мрачен и явно зол. Злость эта ощущалась внутри него сжатой пружиной, и как бы ни пытался он скрывать ее, злость все равно прорывалась всплесками силы.

Тьме понравилось.

— Прошу прощения, — произнес он, когда Тьма втянула еще один всплеск. — Не принимайте на свой счет.

— Не принимаю, — я покосился на розы в пузатой напольной вазе. Некогда букет был роскошен, но теперь лепестки из пожухли, скукожились прямо на глазах и осыпались черными чешуйками. А все почему?

А все потому, что некромант в доме — не к добру.

И Демидовы, кажется, поняли это еще задолго до нашего прибытия, потому в этой конкретной гостиной было пусто.

— Чай пить тоже не советую, — сказал Шувалов, кивнув в сторону накрытого стола. — Боюсь, эхо моей силы не добавляет вкуса.

— Сложно все?

— Сложно. И с каждым днем становится только сложнее.

— Сочувствую.

— Спасибо. Вы присаживайтесь. Рассказывайте, про проклятье, про… — Шувалов и сам вытянулся в кресле. — В целом, рассказывайте, как снова вляпались.