И мы пошли.

Ужин…

Что сказать.

Пустые столы. И пустота множит каждый звук, порождая эхо. Ученики, которые остались при школе, чувствуют неладное. И потому тихи, многие вовсе сжимаются, будто желая стать меньше, незаметней. А на лице Георгия Константиновича, приглядывающего за всеми, проскальзывает выражение тоски.

Он будто уже смирился с тем, что так оно и будет.

— Чтоб, — пробормотал Метелька, принимая тарелку с дымящейся кашей. Вот что не изменилось, так это еда. Добротная и в количестве нормальном. — А не закроют?

Кажется, подобного исхода опасался не только я.

— Не-а, — Серега ответил первым. — Матушка говорит, что наоборот.

— Это как? Сильнее откроют? — Метелька откинулся на стуле, обводя столовую взглядом. — Или чего?

Серега, наклонившись, произнёс:

— Сюда отправят учиться цесаревича…

Чего⁈

Да они издеваются, или как? Это вообще…

— Не наследника. Младшего. Алексей Михайловича сказал, что это будет полезно, что… в общем, что если учиться во дворце, то ничего кроме дворца знать не будешь.

Я, кажется, язык прикусил от нервов.

Мне сюда ещё только царевича не хватало. Для полноты ощущений.

— Но это уже после выставки, — добавил Серега.

Твою же ж… рука дёрнулась, чтобы перекреститься. Хоть что-то хорошее, а я уже испугался, что прямо сейчас и отправят. Нет уж… а после выставки — пускай. Эту выставку пережить бы.

— И когда об этом узнают, — протянул Орлов с усмешкой, — то гимназия станет не просто популярна… многие, кто забрал детей, локти себе искусают. Это ж какая возможность!

— Дожить бы до неё сперва, — буркнул я. — И до выставки…

Глава 13

БИТТЕРФЕЛЬД. Аэроплан «Цеппелин III» поднялся в 7 ч. 30 м. утра и направился к Берлину.

БЕРЛИН. Ровно в 1 час 30 мин. дня «Цеппелин III» показался над площадью Tempelhoferfeld. Приветствуя императора, аэроплан несколько раз опускался к земле и снова поднимался вверх, а затем, при колокольном звоне церквей и восторженных кликах стотысячной толп, собравшейся на площади, прилегающих улицах и крышах домов, направился к Крейцбургу и, описав большой круг, возвратился к императорской ставке, где произвел различные маневры. В 1 ч. 50 м. «Цеппелин III» благополучно спустился на Тегельском стрельбище.

Вести

Живём. Как-то время остановилось.

Холод.

Дождь. Серый, тяжелый, бесконечный.

Он хлынул вечером, с той стороны, серою стеной, словно спеша отрезать нашу гимназию от прочего мира. И третий день кряду лил без передышки.

С дождём пришла сырость, а с ней и холод, от которого не спасали ни одеяла, ни повешенный Орловым огонёк. И сам Орлов то ли от дождя, то ли от происходящего вокруг, погас. Рыжина его точно бы поблекла, а маска веселого разгильдяя почти исчезла. Он и ёжился, точно позабыв, что огневикам не положено мёрзнуть, то и дело дул на пальцы, мотал головой и, кажется, матерился, но мысленно.

Шувалов всё ещё отсутствовал.

Хуже, что отсутствовал не только он. Школа вымирала.

Полупустые классы. И осипший латинянин, который старается вести урок, будто бы ничего не происходит, но всё одно сбивается. А ещё мёрзнет, что поневоле роднит его с нами. Он кутается в сизую шаль, прячет пальцы в подмышки и, устав от холода, машет рукой:

— Встаём! Приседаем и разминаем руки… давайте, господа гимназисты… Мens sana in corpore sano…

Понятия не имею, что это значит, но вскакиваю радостно. В холоде тело быстро немеет. А латинянин принимается махать руками и поднимать ноги. Зарядка, значит. И по классу, оживляя тишину, разносятся смешки. А он не злится, но тоже улыбается и подбадривает:

— Давайет, господа гимназисты. Присоединяйтес! Живее! Бодрее…

Хмурый Георгий Константинович, заглянувший в класс, ничего не говорит по поводу этакого безобразия. Он указывает на меня и бросает:

— Заберу. Будем готовиться к выставке.

Школьный конкурс по понятным причинам всё-таки отменили. Но Георгий Константинович полон решимости не ударить в грязь нашими лицами. А потому я в очередной раз переписываю несчастный доклад, дополняя его выжимками из данных, что передали Орловы и Демидовы.

Образцы фабричных уставов.

Правил.

Штрафные санкции, в которых основной упор сделан на брак, при том оговаривается процент допустимого. И в противовес — поощрения, премии за отсутствие брака и перевыполнения нормы. Расходы на содержание штатного целителя и школ, а рядом — снижение процента брака, вызванного появлением новых рабочих, которых надо обучать и воспитывать.

И другое.

Много чего другого.

Георгий Константинович тоже внёс свою лепту. Не знаю, где он взял информацию, но взял же.

Продолжительность рабочего дня. Количество малолетних, в том числе на местных, петербуржких фабриках. Цены рыночные и в заводских лавках. Штрафы… Это всё надо обобщить. Не противопоставить порядку, но вписать в него, чтобы, не приведи Боже, у тех, кто будет слушать, и мысли не возникло, что мы сочувствуем мятежникам.

А потому слова мы переводим в цифры. Ведомости.

О выплатах.

Об удержанных штрафах.

Расчёты о полученных на руки деньгах…

— Штрафы стоит распределить по категориям, — я говорю осторожно. — Связанные с браком на производстве, с нарушениями трудовой дисциплины и прочие…

— Пожалуй… так, надобно будет подготовить листы с рисунками, — против ожиданий, Георгий Константинович показывает себя очень толковым наставником.

Он отбрасывает и язвительность, и недоверие. Его замечания дельны. И делает их он крайне аккуратно, не желая задеть. И сам же садится рядом считать. А глядя на кривые мои буквы морщится, но молчит.

И мы работаем.

— Да, отлично получается… — похвала его скупа, но мне приятно. — Попробуем черновой вариант… Савелий, вам нужно будет потренировать и само выступление. Речь должна быть чёткой и ясной, не слишком громкой, чтобы не было ощущения, что вы кричите, но в то же время и не тихой. А вот доклад я передам машинисткам. Простите, Савелий, но почерк ваш слишком отвратителен, чтобы написанное вами от руки можно было кому-нибудь показывать.

Да я как-то и не претендую.

Да я как-то даже и рад.

— Над ним мы ещё поработаем, — и прозвучало это угрозой. — Но сейчас катастрофически не хватает времени. Да и напечатанный текст выглядит солиднее.

По сравнению тем, что написан мной, однозначно.

— Возможно, получится сделать в нескольких экземплярах, — Георгий Константинович явно размышлял вслух. — Чтобы передать доклад комиссии…

Колокольный звон перебил его. Далёкий, размытый дождём, он заставил Георгия Константиновича повернуться к окну. И я повернулся с ним. Ничего не видать, кроме капель по стеклу, будто небеса рыдают над нами, грешными.

Да ну… чтоб… лезут же мысли в голову. Прям жуть берет. И я усилием воли прогнал их, сказав:

— Тезисы.

— Что? — Георгий Константинович отвернулся от окна и повернулся ко мне. — Какие тезисы?

— Доклада. Я предлагаю не перепечатывать его целиком, а сделать краткий вариант. Там же времени будет не так и много. А тех, кто захочет доложиться, так наоборот. Вот и надобно не весь доклад с цифрами, а сделать… ну, чтоб кратко. Чтоб взял в руки и быстренько прочёл. А полный вариант уже для какой-нибудь высочайшей комиссии, чтоб она там отдельно читала. Все равно решение принимать будут не на месте.

— Отличная идея, Савелий… всё-таки порой вы умеете думать.

Нет, это он серьёзно? Или издевается?

И вообще как к такой похвале относиться?

— А теперь давайте пройдёмся с самого начала…

И потом снова.

И повторить, пока не надоест. И когда надоест, снова повторить…

Еремей вернулся на третий день, ближе к вечеру. Болезненно-бледный, с рукой на перевязи. Он и двигался осторожно, как человек, который бережёт своё тело.