И шинель пропала.

И почему-то без неё Еремей казался меньше.

Суше.

Старше? Или даже старее? Чтоб, он ведь совсем даже не молод, но раньше я этого не замечал.

— Дядька Еремей! — Метелька вскочил с кровати, выронив учебник по арифметике. — Живой!

— Куда ж я денусь… если помру, кто за вами, олухами, приглядывать станет.

Он пытался улыбаться, но выходило криво.

— Пойдём, прогуляемся куда, — он оглядел комнату и, кажется, доверия она ему не внушила.

— Там дождь, — заметил Метелька.

— Не сахарные, не растаете. Тут, недалече, до беседки вашей… приветы передавать буду. Велено наособицу, чтоб без чужих ушей. И остальных охламонов покличьте, если недалёко. Тех, которые постарше. А малые где?

— В столовой, — сказал я, потому что за Серегой и Елисеем приглядывал Призрак. Вот не было у меня уверенности, что в этой замечательной школе можно жить без присмотра. — С Воротынцевым сидят, наново артефакт свой чертят.

И снова спорят. Серега с Воротынцевым, тихо так, тыча в исписанные листы. Столы сдвинули, раскатали поверх огромное полотно бумаги, склеенное из отдельных листов, его и мучают. Елисей же сидит в сторонке с огромным талмудом, только время от времени голову поднимает и добавляет пару слов.

Иногда, как я понял, даже по делу.

— От и отлично, — кивнул Еремей. — Это хорошо, когда дети заняты. Хотя оно и взрослых касается. Метелька, давай, собирай остальных. Сав, ты… в общем, поглянь, чтоб за нами никто не увязался.

Дождь шёл.

Точнее он протянулся из прошлого в будущее одной неразрывной полосой, склеив меж собой дни, которые были, и которые будут. В беседке вода пробиралась сквозь стыки в крыше, капала с мерзким раздражающим звуком. Еремей, впрочем, будто и не замечал ни воды этой, ни холода…

Он вытащил портсигар, а из него сигарету.

Вздохнул.

— Виноват, — сказал он, явно через силу. — Привык, что один и… дурак.

Рукой махнул.

Здоровой.

Скривился.

— Может, вам ещё в больницу… — робко заметил Орлов, который на Еремея смотрел с восторгом и ужасом.

— Да не, что могли, то сделали. Амулетики зарядили, а так-то там лежать — никакого здоровья не хватит. Старею я, — произнёс Еремей, выпустив сизый дым. — В общем так, детишки. В субботу вас повезут к Демидовым, в мастерские. Все. Охрана совместная, потому что в городе ныне очень неспокойно.

— Стреляют? — не удержался я.

— И стреляют, и взрывают, — Еремей поглядел сверху вниз. — Ещё прорывы случаются… последний утром близ Красненького кладбища[1], которое и забеспокоилось.

Как-то это прямо нехорошо прозвучало.

— Сильно?

— А колоколов не слышали?

Чтоб… а ведь звенели днём. Точно. Я ещё отвлёкся…

— Я думал, это так…

— И так, и этак… кладбище тоже старое. И непростое. Лет тридцать тому наводнение случилось. Две деревни, почитай, затопило вместе с жителями. Вот их и схоронили. А ещё рабочих чугунного заводика. Тёмная история была. Сказывают, что приказчики ворота заперли и люди не смогли из цехов выбраться.

Еремей затянулся.

— Хотя, думаю, врут. Но народу тогда погибло прилично.[2] Ну и сами понимаете, хоронили их наскоро…

Понимаем.

Настолько, что поневоле я начал вслушиваться в тишину. И нет, колокола молчали.

— И… как? — тихо спросил Демидов.

— Ничего. Справились. Некроманты с Синодниками, может, дружат, как кошка с собакой, но работать работают. Так что ничего этакого там выползти не успело. Но в городе с сегодняшнего дня объявлен особый режим.

Разумно.

И повод веский.

— Во избежание, так сказать, беспорядков.

— Войска?

— И войска. Войска тут давно, но теперь уже и гвардию дворцовую вывели. Там тебе газеток Тимофей Аристархович передал. Почитаете… чай, не глупые, умеете читать правильно.

Хорошая оговорка.

И я знаю, на что стоит обращать внимание.

— А из того, о чём в газетах не напишут? — спросил Орлов, бросив на меня быстрый взгляд. Я кивнул. Читать будем вместе. Коллективно, так сказать, обозревать происходящее в мире.

— О чём не напишут… сложно сказать. Может, не напишут, что особняк один на Миллионной штурмом брать пришлось. Тот, который князя Бартемьева.

— Н-но…

Лицо Орлова вытянулось. Он поглядел на Яра, а тот лишь руками развёл. Еремей же сигаретку размял и продолжил:

— Говорят, князь умом повредился. Огонь по палатам пустил, люди пострадали, некоторые и вовсе погибли. И сам он помер. Расследование будет, конечно, но так, для приличия. Ещё не напишут, что генерал-майор Бикулин вдруг испугался обвинений в растрате и решил дело, как оно издревле было. Правда, обвинениями его давно пугали, но видать, испуг медленно доходил. Не напишут, что взбунтовались рабочие на текстильной фабрике Морозовых…[3] вчера о забастовке объявили, требовали поднять плату и запретить штрафы с отписками, а сегодня пошли громить фабрику. Кто-то пустил слух, что войска вводят, чтобы их расстрелять.

Чтоб…

— Кровь?

— Кровь, — кивнул Еремей. — Куда ж без неё-то, родимой… хуже, что кто-то подвёз им оружие.

Кто?

Хотя… чего это я глупыми вопросами задаюсь.

— Слух пролетел, что Охранка получила новые списки, что в них все имена, кто причастен хоть как-то. И что принято решение всех на каторгу сослать, без разбору. А следом кинули призыв выходить на улицы.

Вышли.

Тут и думать нечего.

Орлов побледнел. У него ведь не только кузен служит, но и отец, и в целом родня. И Демидов голову повесил. Демидовы, может, и не из военных, но в стороне не останутся.

— Так что, ребятушки, там, — Еремей указал на забор. — Такое варево закипает, что чертям в аду тошно.

— Но справятся? — тихо спросил Орлов.

— Справятся, чего уж тут… справляются. Вам же велено сидеть и не вляпываться.

— Но… — Орлов стиснул кулаки.

— Никит, твоё время ещё придёт. Каждого из вас. Но пока… там ничего хорошего нет, такого, что могло бы за подвиг сойти. Свои на своих, и против своих. И солдатики не больно желают кровь людскую проливать. Понимают, что не на пустом месте оно всё туточки занялось. Что хватает правды и с той стороны. Потому гвардию и вывели, что оружие-то, которое у солдат, вполне может и в другую сторону повернуться, если слабину дать.

Может.

В моём старом мире оно и повернулось.

— Дарники сила, но пушки — тоже сила… и как бы не пришлось выяснять, какой больше. А уж если кровь рекой польётся, то…

Граница мира не выдержит. Ну, папенька… хотя, справедливости ради, не он виноват. Точнее не только он.

— Всё плохо, значит, — Демидов сказал это тихо и задумчиво.

— Нехорошо — это уж точно. Но и не так плохо, как оно может быть… потому пушки и молчат. С пушками всяко быстрее вышло бы, но Государь не хочет крови. Оно и правильно, — Еремей вздохнул и добавил. — Не всякую пролитую отмолить выйдет…

И тихо стало.

И показалось, что дождь — он не просто так. Что там, на небесах, кто-то рыдает над нами, грешными. Причём мысль была такой яркой, что я сам удивился. А потом отряхнулся. Э нет, что за ерунда.

Я и головой потряс, избавляясь.

Крыша едет, от перенапряжения, не иначе.

— Так что город перекрыт. Жандармерия работает. Гвардия работает. И у ваших родных сейчас хватает проблем. У всех.

— И…

— Громовы всегда верно служили короне. А Тимофей ныне — сила. И Михаил сила. И эта сила нужна, потому как разрывы, даже закрытые — это твари и погань. Твой батюшка, Никита, с огнём подсобляет, потому как город то и дело норовит загореться.

— Не сам? — спросил Орлов.

— Когда как… бывает, что и сам, а бывает, что и помочь хотят. Когда пожары, это и страх, и суета, и люди, которые со страху да от отчаяния на многое пойдут.