Я молчу, жду продолжения.

— Они теперь не дожидаются появления жандармов. Когда стало понятно, что зачистки эти не случайность, а массовые, Философы стали сами уничтожать свои лаборатории. Пожары. Взрывы. И снова пожары. И собирать нечего. Бумаги пропадают. Люди… многие травятся, представляешь?

— Представляю. С мёртвых нет спроса.

И допросить их не выйдет.

— Шувалов пытался поднять. Дважды получалось, но информации особо не вытащил, а Синодники воспротивились, заявив, что это против порядка небесного и мертвецам на том свете воздастся… в общем, всё сложно.

Сложно.

— Гильдия же от участия всячески открещивается. Она не контролирует и не отвечает за моральный облик и действия отдельных целителей. И тем паче учеников, которые вовсе в Гильдию не вступали. Обвиняет революционеров, что те сбили честных целителей с пути истинного… — она махнула рукой. — Но разбираются. Чистят. Вскрывают и вскроют. Найдут. Миша сказал, что Его Величество просто в ярости. Он не представлял себе масштаба…

Ну да, эту яму копали десятилетиями. Я вообще подозреваю, что истинный масштаб происходящего и самому Роземскому не понятен. При здешних ресурсах невозможно контролировать настолько огромную махину. Он запустил процесс, а дальше все пошло само.

Как круги на воде.

— Скоро объявят о заговоре германских вольных каменщиков против короны, — добавила Татьяна.

— А они тут при чём?

— Кто-то должен быть виноватым, — Татьяна грустно улыбнулась. — Иначе будет смута, а там и погромы пойдут, как всегда, еврейские. А то и больше… тем паче, что это не совсем и ложь.

— То есть каменщики замазались?

— Каменщики, возможно, и нет. Но Германия — однозначно. Динамит революционерам они поставляли, как и финансирование. Хотя здесь и наше почтенное купечество замаралось по самое…

— Купечество — понятно, они власти хотели. А Германии оно зачем?

— Интерес территориальный. Царство Польское не откажется забрать западные губернии, и не только их, а там, глядишь, ещё что-то перепадет. Так что доказательства наличия заговора имеются.

Нет, у меня от этого точно башка треснет.

— Нельзя судить русских дворян за создание кромешных тварей, — произнесла Татьяна очень тихо. — Или за попытку создать новый справедливый мир, потому что многие решат, что это правильно. Жалеть начнут. Выступать в защиту. А вот тех, кто брал германские деньги, жалеть не будут.

Ясно.

Мерзко. Тошно, потому что политика. И ясно.

— Выставку ж не отменят? — спросил я очень тихо, без особой надежды.

— Нет… открытие перенесли на неделю, ввиду новых событий, но поверь, его уже готовят.

— Торжественное?

— Торжественней некуда… правда, без императора.

То есть, время ещё имеется.

[1] Шизофрения как самостоятельное заболевание была описана в 1893 году немецким психиатром Эмилем Крепелиным. Он объединил различные симптомы под названием «раннее слабоумие». А термин появился в 1908 году. Его ввёл швейцарский психиатр Ойген (Эйген) Блейлер.

Глава 23

На собрании монархистов в Лубнах полковник Подгаевский для более успешной борьбы с революцией предлагал дамам монархисткам пускать в ход кокетство, чтобы, «завлекши» революционера, выдать его полиции. Генерал Соколов пессимистически отнесся к этому предложению. По его мнению, монархистки не способны даже и на то, чтобы выследить хотя бы одного революционера.

Светская хроника

Жизнь продолжается в ритме вальса. Раз-два-три, раз-два-три…

Француз, который появился в школе в понедельник — директор вдруг спохватился, что нам не хватает светскости — отсчитывает ритм ударами стека по ладони. И этим же стеком наотмашь лупит по ногам и спине.

— Спину держим! Не горбимся!

Когда мне прилетело в первый раз, я от удивления споткнулся. И со счёта сбился, наступив на ногу Метельке, которому выпало быть моей дамой. Нет, мы менялись, но в тот раз вёл я.

— Спину, — повторил Француз и снова стукнул по ладони. — И что встали? Вперёд! Считаем! Раз-два-три…

А стоило отвернуться, и снова удар.

Правда, сейчас я от него ушёл, перехватив треклятый стек, крутанул, заставляя Француза выпустить и отступить.

— Что вы себе позволяете⁈ — он побелел и оскалился. — Вон! Вон пошёл! К директору, немедленно!

К директору, так к директору. Я совершенно не против, потому что после визита в госпиталь не случалось мне беседовать с милейшим Евгением Васильевичем.

Да и Евдокия Путятична куда-то исчезла.

— Раз-два-три…

Дверь в кабинет директора приоткрыта. Но я не спешу. Секретарь куда-то отлучилась, поэтому я отступаю за порог приёмной, в коридор, и выпускаю Призрака.

Пахнет сдобой и сердечными каплями.

— Ах, Георгий Константинович, — я слышу дрожащий и жалобный голос. И сам Евгений Васильевич не сидит — лежит на диване, запрокинув руку и прижимая другой ко лбу мокрое полотенце. — Никаких сил не остаётся. Все как с ума посходили… с этой вот выставкой.

— Мы готовы.

— Мы не готовы! В том и дело, что мы совершенно не готовы! Мы лучшая школа в Петербурге! Во всей Империи! Мы оплот современного образования!

Говорит он какими-то лозунгами.

— И что мы представим⁈ Этот ваш, простите, проект? О создании трудовых правил? Устава? В нынешней ситуации совершенно неприемлемо! Политически недальновидно…

— Мы школа, а не Дума, — Георгий Константинович был мрачен. — И поверьте, я лично проверил, чтобы в работе при всём желании нельзя было усмотреть крамолы.

— Господи, вы сами в это верите⁈ А кто будет представлять?

— Тот, кто его создал.

— Мальчишка, который двух слов связать не способен? Вы его видели? Да у него на лице написано, что он на самом деле думает! Его нельзя, категорически нельзя выпускать в люди! Он же форменный дикарь…

— Который очень старателен, усерден так, как не всякий родовитый, и вложил в этот проект немало сил.

Надо же.

Неожиданно, но приятно.

— Всё равно… — Евгений Васильевич взмахнул рукой, жест получился слабым, вялым. — Я считаю, надо его заменить. На кого-то более… более приятного. Желательно, с именем, которое может обеспечить, если не понимание и принятие этих ваших фантазий, то хотя бы поддержку.

— Напротив, — Георгий Константинович, перехватив руку Евгения Васильевича, сдавил запястье. — Я бы сказал, что подобная перестановка будет ошибкой. Выставка — это временное неудобство, тогда как учиться этому юноше ещё несколько лет…

— Не напоминайте…

— И его покровители весьма заинтересованы, чтобы учеба шла гладко. А нам не стоит с ними связываться.

Вот что-то не похож Евгений Васильевич на коварного менталиста. Скорее обычный средней руки чиновник, который боится и за своё место, и в принципе, и от страха брюзжит да гадает, чего бы такого ещё запретить.

Просто, на всякий случай.

Правда, почему бы коварному менталисту не разыграть из себя чиновника? Не знаю.

— Не понятно, что они в нём нашли, — проворчал Евгений Васильевич и испустил тяжкий вздох. — Не было печали.

— Силу. Эразм Иннокентьевич, помнится, был поражён результатами тестирования…

— Не напоминайте, прошу вас! У меня мигрень опять начнётся…

— А ещё, как мне кажется, с происхождением молодого человека всё не так однозначно, — Георгий Константинович руку выпустил и взял другую, чтобы сдавить уже её.

— Да неужели? — оживился Евгений Васильевич и даже сесть попытался, но был остановлен. — И что же любопытного, позвольте узнать?

— Громовы вернулись.

— Кто? — Евгений Васильевич всё-таки привстал, но тут же со стоном опустился на подушки. И вот тут я впервые уловил фальшивую ноту, яркую такую, резанувшую по нервам. — Это…

— Охотники. Род их считался погибшим. Прорыв в поместье, где-то близ границы. В газетах, если помните, писали. В том году. Ещё Воротынцевы пострадали. Проклятье Громовых и все такое. Хотя, конечно, обыкновенная чушь. А теперь, сколь знаю, в Канцелярию подано прошение о внесении уточнений в статус…