— Мы решили доработать существующий артефакт, а уже с очками отдельно. Афанасий получит доступ к лаборатории, материалы. Будет совместный проект нескольких родов. И, кажется, вы тоже участвуете. Татьяна Аристарховна тоже была.
Блин…
— А она…
— Осталась. Она долго просидела, но потом Николай Степанович убедил, что опасности нет. Ты здоров…
Здоров.
Но и здоровые в гроб ложатся. Я Татьяну понимал. А ещё знал и потому огляделся сперва сам, потом выпустив Призрака. Тьма скрывалась внутри и выходить не хотела. Проклятье ли было причиной, или сам переход, но сил она потратила прилично.
Чтоб…
Надо как-то это дело поправить. Я не хочу потерять тень.
И Призрак, ткнув клювом в колени, жалобно и быстро заскрежетал, явно пытаясь донести до меня, что Тьме плохо.
Плохо.
Мне тоже не ахти.
— Я провожу тебя до уборной, — Елизар помог подняться. — Я временно заблокирую тошноту, но… только до уборной. У тебя сильная интоксикация, а это…
А это нехорошо.
Знаю.
В уборной меня вывернуло, но Елизар помог умыться. Что до Призрака, то Птаху тот обнаружил далеко не сразу. Та забралась на шкаф в углу и там почти слилась с нормальными, обычными тенями.
— Тань, — я сказал это, глядя в выпуклые глаза. — Дай мне десять минут, а то видишь…
Рубашка опять была мокрой, да и пот продолжал литься.
— Елизар, а ты с этим можешь что-то сделать? — я смахнул с шеи липкий ручеёк, правда, на смену ему пришёл другой. — А то это как-то… задолбало.
— Нет, — Елизар покачал головой. — Локально — да, но тело должно вывести токсины, а сделать это оно может лишь усилив естественные процессы выделения…
Понятно.
Целители — это ещё те садисты.
— Мне на вас никаких нервов не хватит! — сказала Татьяна, протягивая кружку тёплого молока, причём по центру его расплывалось желтое пятно.
— Что это? — указал я на пятно.
— Молоко с медвежьим жиром и мёдом.
— Тань!
— Пей. Николай сказал, что тебе нужно. И бульон потом подадут. Сав, ну когда это всё закончится?
Сам хотел бы знать.
Когда мы найдём папенькино логово, свернём ему шею и вообще убьём всех плохих во имя счастья и спокойной жизни всех хороших. Ну или как-то так.
— Тань, я не хотел тебя напугать, — кружку беру и делаю глоток, прислушиваясь к урчанию в животе. Но как ни странно, организм принимает эту бурду с огромной радостью, будто только тёплого молока с медвежьим жиром ему для полноты ощущений и не хватало. — Я… всё случайно получилось. Шувалов вытащил проклятье. И мне оно не повредит. И… и мы выстоим.
— Выстоим. Куда мы денемся, — она стояла и держала руки под моими, явно готовая ловить треклятую кружку, если собственных моих сил не хватит. — Тимофей велел передать, что, возможно, стоит поискать другой способ…
— Нет, — я покачал головой. — Нет другого способа. И… в общем, я сегодня опять там был. В межмирье или как это правильно назвать. Видел отца… и кое-что узнал. Во-первых, с ним хорошо поработали. Вот как со мной. Только меня пытаются ломать быстро, а на него воздействовали долго. Очень аккуратно, неспешно, просто вытягивая одни черты личности, а другие придавливая. И по-моему, у него от этого слегка восприятие мира поплыло. Неадекватное такое.
Как у шизофреника, которому кажется, что он всё знает об этом мире. Интересно, тут вообще имеют представления о шизофрении?[1]
Хотя я сам не особо понимаю, что это за зверь.
— Во-вторых, он считает себя самым умным, но сдаётся… сдаётся, что он такая же пешка. И искать надо Роземского. Старшего, я имею в виду.
— Пей, — она заставила меня выхлебать не только молоко, но и жирный тягучий остаток. Впрочем, снова, вкус был мерзким, но бурление в животе утихло. — То есть, ты согласен, что Роземский-старший жив?
— Да. Будь он мёртвым, зачем было бы убивать того же Еськова? А они настолько хотели от него избавиться, что Евгений рискнул в больницу попасть… так что, думаю, и жив, и не прячется. То есть, прячется, но где-нибудь на виду. Возможно, новую личность создал или как-то иначе устроился, но он должен быть рядом. Должен…
Я пока сам не понимал, почему, но эта мысль не отпускала.
И рука зачесалась.
— А… тебе не говорили, что удалось выяснить? — спросил я. — Там? Ну, у Тимофея, Мишки?
— Кое-что, но без подробностей, — Татьяна забрала кружку и вернула на стол. — В Синоде начался процесс. Миша сказал, что там всё очень сложно, запутано. Пока речь идёт только о хищениях. И злоупотреблениях… и никто не будет выносить сор из избы. Создана комиссия, совместная… но приговор вынесет сам Патриарх.
И отправятся виновные не на каторгу, а в какой-нибудь дальний монастырь, который от каторги по сути только названием и отличается.
Только…
Мёртвые ангелы.
Украденные реликвии… их не в монастырях искать надо.
— А с Романовыми что?
Татьяна покачала головой.
— Не говорят или… — уточнил я осторожно.
— Сав, кто мы такие, чтобы нам о делах… этой семьи докладывать? — она даже сейчас нашла способ не назвать имя. — Знаю, что кто-то собирался отбыть на воды, но Его императорское Величество прилюдно заявил, что в эти сложные дни все, в ком сияет свет, будут едины.
То есть, читай прямым текстом, отбытия всяческие, на воды там или ещё куда, запретил.
— Отложены и торжества по случаю тезоименитства наследника, точнее провели торжественный молебен и только. А балы… в австрийском посольстве был устроен, но его не почтили присутствием. Так что отчасти это тоже скандал, международный, и австрийцы обижены.
Может, и так…
На обиженых воду возят. Даже если это австрийцы.
— Сав, — Татьяна коснулась волос. — Ты… ты поспокойней, ладно?
— Я спокойный.
— Нет, — она покачала головой. — Ты не спокойный. У тебя глаза красные. От нервов и недосыпа, от всего этого вот… и тебе кажется, что ты должен быть везде. И тут, и там. Что без тебя не обойдутся. Надо контролировать. Надо следить. Надо указывать, что и кому делать. И как.
— Настолько заметно?
— Не представляешь, насколько. Ладно, мы с Тимофеем привыкли уже. И Миша. И вообще остальные… но представь, если ты начнёшь какому-нибудь генералу приказы раздавать?
Я хмыкнул.
Нет, не представляю. И улыбнулся, всё-таки представив. Да уж, в здешнем обществе подросткам в присутствии взрослых рекомендовалось молчать и дышать пореже.
— Даже не в этом дело. Просто… это уже почти одержимость. А я не хочу тебя потерять. Нас и так всего-ничего осталось.
— Прости. Но… как-то оно не отпускает.
Татьяна кивнула.
— Я понимаю, что не могу быть везде, что слишком много всего… революционеры…
— Николай ругается, что они Карпа Евстратовича точно добьют, если не бомбами, то количеством. В одном только Петербурге задержано более двухсот человек, в том числе и дворяне, и рабочие… тюрьмы переполнены. А листы на арест продолжают выписываться, уходят в провинцию, но туда, как обычно, пока ещё докатится. Здесь же пришлось задействовать гарнизоны. И в одном пытались бунт поднять, призывали солдат развернуть оружие, встать на защиту невинных рабочих и прочих угнетенных. Едва не получилось. Так что с армией тоже всё не очень надёжно.
— Гильдия?
Татьяна покачала головой.
— Совсем тихо. Жандармерия пытается доказать участие гильдейцев в опытах над людьми, но выходит плохо. Да, материалы есть, потому что там всё, Сав, связано воедино. И опыты эти, и бандиты, которые получали деньги, и революционеры… там столько, что даже Николай не уверен, что получится как-то это разгрести. Скорее речь идёт о том, чтобы степень вины… но они предпочитают взрывать лаборатории, — Татьяна провела рукой по краю столика. — Нам привозили раненых… когда ещё не было понятно, что и как… это сейчас Тимофей с Михаилом на осмотр ходят. Шуваловы… друг вот твой со своим псом… точнее его Зевс. Он нашёл столько бомб, что на оружейный склад хватит. Но…
