— В том и дело, что теперь я абсолютно уверен. Она не собиралась, — Георгий Константинович вытянул руку и, не оборачиваясь, произнес. — Дальше я сам… листы эти не трогайте. Оно, конечно, уже должно быть безопасно, но лучше не надо.

— Она жива?

— Сейчас и посмотрим… кто там? Убирай купол.

И брат Государя, который подошел близко, слишком, как по мне, близко, купол убрал.

Да уж, кем бы ни был Георгий Константинович… нет, а что он в школе-то делает? Он ведь не первый год преподает. Или у Орлова спросить? Тот точно знает. Но… не место и не время.

Купол погас.

Да и свет прибрался.

А брат Государя только часы поправил, модные, наручные. И взгляд на них бросил. Время… что не так со временем? Или это случайность? Привычка? У меня в том мире была похожая… или ждет чего-то?

Чего?

— Дышит, — сказал Георгий Константинович, и так прямо отпустило. — Жива…

— Я… — я хотел шагнуть.

— Не стоит, — брат Государя выставил руку, преграждая путь. — Поверьте, вы ей скорее навредите, чем поможете. После выброса очень обостренно воспринимается другая сила. Это может спровоцировать новый приступ. Сущность внутри вашей подруги не совсем разумна, а поскольку юная дева вряд ли отдавала себе отчет в том, что происходит, она не научилась сдерживать порывы этого создания.

— Сущность? — я сделал шаг назад и Татьяну за собой потянул. — Это… внутри? Как тень, да?

— Примерно, — на меня поглядели так, с интересом. — Это ведь логично, не так ли? Если есть тени тёмного мира, то почему бы…

Не существовать теням мира светлого?

Горние твари…

— На самом деле всё несколько сложнее. Ваши тени изначально более обособлены, отделены от человека, — брат Государя — имя его снова выскочило из головы — смотрел, как Георгий Константинович ощупывает Светочку. — У них, если можно выразиться, есть собственное «я», пусть и на животном уровне. Что и помогает держать границу, тогда как свет… тут, конечно, тоже не всё однозначно, но он более размыт. С одной стороны это помогает легче и глубже проникать в душу, с другой — душу меняет.

Хороший ликбез.

Не то чтобы я многое понял.

— Основная проблема в том, что свет влияет и на разум человека.

— И психику расшатывает, как я посмотрю, — не выдержал я и покосился. За такую наглость и по шее можно получить.

— Именно, — брат Государя снова посмотрел на часы. — Поэтому весьма важно, чтобы рядом оказался кто-то, кто сумеет помочь. Удержаться в рамках.

Георгий Константинович поднял Светлану на руки. А ведь никто не дернулся даже помочь или…

Я обернулся.

А между нами и гостями встала пятерка военных. Вот только форма без погон и без нашивок, и в целом-то… неправильная. Точно. Женщина. Здесь женщины в армии не служат. А эта стоит…

И она же первой шагнула.

Приняла тело.

— Что с ней будет? — спросил я, раз уж пока отвечают. — Она ведь не виновата…

— Безусловно. Безумца нельзя винить в том, что он безумен. Свет… поверьте, я лучше, чем кто-либо, понимаю, на что способен свет. А что будет… пока — жизнь в закрытом отдалённом от людей монастыре. Это не наказание. Это скорее возможность восстановиться в тишине. И найти язык с новой частью себя.

Это с той, которая пела и готова была натравить тварей?

— Научиться сдерживать её. Сосуществовать. А потом посмотрим…

Женщина нахмурилась.

А потом закричала:

— Врача!

И словно откликаясь на крик, тело Светочки дернулось, выгнулось судорогой. Губы приоткрылись, и из них вырвался протяжный вой.

Глава 41

Сербский национальный праздник день св. Саввы, Сербы отпраздновали вечеринкой в помещении Славянского общества. Было жарко, тесно и весело. Явилась почти вся сербская учащаяся молодежь, были и другие Славяне и много русских славянофилов.

Новое время

— А вот это плохо… плохо, очень плохо… — брат государя выставил руку, не позволяя нам приближаться. — Стоять. В этом состоянии она не способна отличить друзей от врагов. Полагаю, на то и был расчет. Прорывы и твари — естественные враги, и свет реагирует на них весьма определённым образом. А если бы силам позволили соприкоснуться…

Светочку опустили на пол.

Точнее Светочку на пол уронили. Она хрипела, металась, скребла руками. И женщина в форме навалилась сверху, прижимая Светочку к полу. Та же ёрзала, силясь вырваться из этих объятий. И норовила выползти, и скалилась, шипела…

— А это тоже не нормально?

— Абсолютно ненормально, — брат государя не собирался вмешиваться. — Обычно приступ, связанный с первичным прорывом светлой сущности обессиливает носителя, выматывает его до крайности. И это само по себе предохраняет от следующего приступа. Физических сил просто не остаётся.

А у Светочки они остались.

Свет пытался прорваться, вспыхивал белыми пятнами на коже, и гас, и снова вспыхивал. И тотчас развернулся купол.

— Её чем-то накачали, как мне кажется, — Великий князь поморщился. — Это… очень плохо.

— Насколько?

— Сущность в ней сильная. А вот разум, как я понял…

— Слабый, — буркнул я.

— Светлана — умный добрый человек. И напрасно ты так, Савелий. В ней есть воля. Она справится, я знаю, — Татьяна решительно шагнула к куполу. — Уберите!

Надо же, умеет моя сестрица говорить вот так, властно.

А главное, послушали же. Убрали. И вернули на место, когда она вошла.

— Она рискует, — братец государя наблюдал за происходящим с немалым интересом. И клянусь, глаза у него светились.

И… кажется, начинаю понимать, что там у них за ритуал.

Тени темные, тени светлые.

Мать моя, женщина, что за долбанутый мир мне остался⁈

— Света, — голос Татьяны зазвучал мягко. — Светушка, ты меня слышишь?

Светлана затихла. Только голова её дёрнулась и ноздри расширились.

— И помнишь? Ты ведь помнишь меня, хорошая моя? — движения Татьяны стали мягкими и плавными. Она опустилась рядом, так, чтобы Светочка могла её видеть. — Конечно. Ты не могла меня забыть.

— Т-семная, — этот голос был ни хрена не ангельским. — Ты… что ты… тут… темная.

— Темная. И что с того? Я ведь никого не обижала. Ты знаешь. Чуешь? — Татьяна стащила перчатку. — Свет… свет — это сила. Тьма — это сила. И кто-то хочет столкнуть две силы между собой. А это неправильно. Нехорошо.

— Злой… мир злой…

— А вот то, что она отвечает — это отличный знак, — произнес братец государя, причём с удивлением. — Это значит, что разум её не полностью подчинился свету. Сущность скорее эмоциями питается. Или даже не питается. Она к ним привязывается и воздействует. Потому и совладать с эмоциями непросто.

— Злой. Я знаю. Мою семью убили… не один раз. Первый, когда я была маленькой. Помнишь, я рассказывала? У нас был хороший дом. Большой. И людей в нем много. И я росла, как маленькая принцесса. Мои дядья катали меня на плечах, кузены дарили сладости и ленты, а с кузинами я играла. Мне заплетали косички, много-много…

Светочка смотрела, не мигая.

— И я сидела, терпела, пусть было тяжело. Но чего не сделаешь, чтобы стать красавицей… а нянюшке приходилось все это расплетать. И я обижалась. Она умерла, моя старая нянюшка. Там, со всеми… с дядьками, с кузенами и кузинами, с тетушкой, что учила меня рисовать. Их просто не стало.

— Злой. Мир злой.

— Я была тогда маленькой. И все думали, что я ничего-то не понимаю, не помню. Но я всё прекрасно понимала и помнила. Но научилась с этим жить. Это было непросто. И я не забыла их. Никого. Но мертвые мертвы, а я живая. Только потом нас убили снова. И я уже была взрослой. Светом… светом опалило руки…

— Покажи.

Татьяна протянула ладонь ближе, и Светочка дернулась, носом коснувшись пальцев. Уродливое, животное движение, но…

— Ты… видела… ты его видела…

— Не совсем. Ты же знаешь, его свет испепелил бы меня. Мой брат говорил с ним. Но…