— Там она выглядела иначе, женщина с совиными глазами. У неё лицо сипухи. И нос-клюв. И когда она подняла руки, я увидел крылья, призрачные. А нож вот, который она вонзила в спину твари, был настоящим.

Значит, матушка Михаила поспособствовала гибели духа.

— Кровь у него чёрная-чёрная. А когда он умер, то взвыл ветер. Сперва я думал, что это ветер, но потом понял, что всё вокруг осталось неподвижным. И это волки. Призрачные твари, что бежали по небу. А на их хвостах сидела буря. И она, эта женщина, сказала, что мы умрём. Я не знал языка, но понял. А потом протянула руку к Михаилу. А он тоже понял. И полоснул себя по этой руке. Кровь там всё равно чёрная. Она набрала её горсть и выпила. И мою выпила. Мне стало так дурно… но это там. Мы выбрались.

Выбрались.

— Это была самая долгая дорога… камень… сердце духа — кристалл с необычными свойствами. Он небольшой, на самом деле, с куриное яйцо… цвет неоднородный, зеленый. Форма округлая. Неогранён. Вероятно, он возник во время столкновения миров, впитав в себя энергию выброса, вследствие чего преобразовался.

Теперь отец говорил монотонно и глухо, этаким речитативом. А я не перебивал.

Информация.

И… что-то большее.

— Мы шли-шли… силы заканчивались… мы шли. Стаи волков по следу… она забрала камень, эта женщина. Сказала, что без него у нас не хватит сил. Он вытягивал. Нестандартные свойства. Я думал, что потом отберу снова. Его нужно было изучить. Это доказывало теорию Учителя. Но она забрала… и стучала в бубен. От этого стука у меня болела голова. Сильно. И сейчас, — отец поднял руку, но потом встряхнулся. — Бубен создаёт ритмичный звуковой узор, который является проводником силы, как руны или же плетения. Просто форма другая.

Его бы мозги да в мирных целях использовать.

Умный же мужик. Реально умный.

Но двинутый.

— Она поставила круг, и тот светился зеленью. И пламя отпугивало волков… потом… потом Мишка, помню, спал. Прямо на снегу. А я в каком-то состоянии… странном. Я понимал, что происходит, но при этом не был собой. А она пришла. Она скинула странные свои одежды и пришла. Сама. Я не соблазнял её… честно говоря, ни один нормальный человек не стал бы её соблазнять… она была маленькой. Круглолицей и в мире яви — узкоглазой. С плоским носом и в целом не красавицей. К тому же мазала тело жиром. Это чтобы кожа не замерзала. Там, на севере, мыться тяжело, поэтому жир с кожи соскребают. И намазывают новый, поверх того, что осталось. Представляешь, как от неё пахло?

Слабо.

Но и вправду картина так себе.

— К тому же мы все были обессилены… я думал о том, как выжить и дойти, а… она пришла. И снова мы оказались вне нашего мира. Но и не в кромешном. Тогда я впервые понял, что всё куда сложнее, чем предполагает наука. Что их больше, миров. Женщина-птица… сова… перья стали белыми, а глаза — жёлтыми. И там я понимал её речь. Она сказала, что дала слово духу вернуть ему вместилище. И для этого ей нужен ребенок.

Интересный поворот, однако.

— Она выбрала меня. Дар Ильи иного свойства. Духи не примут огня, а вот мой — то, что надо… и там, да, я воспользовался ситуацией? Она воспользовалась мной? Это вообще казалось сном, болезненным бредом, какой бывает на краю сознания. Там всё иначе, но… потом она сказала, что теперь я — её мужчина.

— А ты не стал спорить?

— Спорить с той, кто единственная может вывести нас к людям?

Логично.

На его месте я бы тоже не стал спорить.

— А потом?

— Потом я честно сказал, что готов помогать ребенку, взять его и мать на содержание, но и только. Однако Илья оскорбился. Он почему-то решил, что обязан опекать эту ненормальную…

Которая спасла двух идиотов от смерти?

Убила духа, нарушив все законы племени? Навсегда покинула родные места? Вынужденно встроилась в чужую жизнь, которая вряд ли казалась ей такой уж привлекательной. В общем… эти двое не совпали во взглядах на жизнь ещё до свадьбы.

— В тот вечер Илья пришёл ко мне в лабораторию. Я позвонил ему. Пригласил… на разговор. Я надеялся, что сумею убедить его. Что… что даже если он не хочет оставаться в круге избранных, то просто уйдёт. Даст клятву молчать, скрепит её силой. И уйдёт. Забудет о нас, как и мы о нём. Я хотел мирного решения.

— А он?

— А он стал говорить, что мы сходим с ума. И сами того не понимаем. Наши планы, наши проекты… даже не нынешние, а будущие, это всё должно быть остановлено. Он говорил о морали, человечности, не понимая, что сам мир изначально нечеловечен, а потому любые перемены неизбежно повлекут за собой жертвы.

И снова этот тон, сухой, жёсткий. Уверенный.

Напористый даже. Будто не разговаривает, а выступает на трибуне.

— Он не слышал. Он не хотел меня слушать. Он повторял, что меня одурманили. Что мне помогут, что… он признался, что действительно собирается встречаться с синодником. Этого нельзя было допустить.

— И ты его убил?

— Я дал зелье, которое вызывает дестабилизацию дара. Он сам убил себя.

Ну да. Стоит добавить, что это вообще был несчастный случай.

— Осуждаешь? — отец повернулся ко мне и лицо его исказилось, как будто снова кто-то там дёрнул за нитки, но неудачно, отчего права часть застыла, а левая словно приподнялась. — Я должен был! Я сделал этот ради всех! Ради тех, кого считал братьями, кому верил… а они…

Он выдохнул.

— Они тоже меня предали. Но… тебе пора.

Удар я пропустил.

Просто вдруг понял, что заваливаюсь на спину и падаю, снова падаю…

Глава 22

В субботу утром в мануфактурный склад купца Арунова явились два армянина и потребовали 8 000 ₽ от имени партии «Российское красное знамя». Вечером в тот же день Арунов, возвращаясь из склада домой, был похищен неизвестными. Два часа спустя, в квартиру Арунова было доставлено письмо, в котором похищенный пишет, что если в течение суток не внесут за него 25 000 ₽, ему грозят убийством.

Вести

Нырок.

И постель.

Не сразу понимаю, где я, но поняв, выдыхаю. В этом мире снова холодно, а может, дело не в мире, но в том, что просто знобит. Я натягиваю одеяло по самые глаза.

— Сав, ты очнулся? — надо мной склонился Елизар. — Позвать кого?

— Нет… я… давно тут?

— Тебе стало плохо. Но Николай Степанович сказал, что ты просто спишь. Глубокий сон. Очень. И что не стоит вмешиваться, это естественная реакция организма на нагрузку и стресс.

— Савка? — Метелька тоже вскочил. — Вот, блин, напугал ты меня… и остальных тоже.

Ага. Я сам едва не обосрался. И вот как понимать? Точнее понятно, Шувалов что-то там всё-таки нарушил, и я провалился без призыва, сам по себе.

Плохо.

Если каждую ночь буду так, то… нервов никаких не хватит до выставки дотянуть.

А вот для отца мое «провалился» тоже сюрпризом стало. И выходит, что я вполне могу папеньку выдернуть на ту сторону.

— А сколько времени? — спросил я, чтобы что-то спросить. А то как-то неудобно сидеть вот, когда они молчат и пялятся.

— Шесть утра, — ответил Метелька.

— Двенадцать минут седьмого, — Елизар был по-обыкновению точен.

Ненавижу вставать в шесть утра. Даже если уже двенадцать минут седьмого. Это ещё с прошлой жизни повелось, хотя и в этой разницы нет. Голова пустая, но хоть озноб прошёл.

— Как вы тут?

— Нормально. Приезжали Воротынцевы, — сказал Метелька, а Елизар молча взял меня за руку. Поток его силы почему-то отдавал мятным привкусом, но это, похоже, просто игра воспалённого разума, которому в последнее время достаётся со всех сторон. — Говорили. Кажется, договорились… не, ну нам-то они не отчитывались, но Афоня, которого звали, вроде доволен.

— И на выставку пойдёт, — Елизар взял мою другую руку. — У тебя внутри локальные очаги воспаления.

— Это… Шувалов поработал.

И не только он. В подробности мальчишку посвящать не стану.

— Хорошо, если пойдёт, — целительская сила щекотала изнутри, но в целом самочувствие выправлялось. — Афоня талантливый. Будет жаль, если этот талант загубят из-за взрослых игрищ.