Нет, пока посмотрим.

Подождём.

— Значит, тайны не делать? Из того, что ты жив? — уточнил я. — Просто мы думали, ты погиб.

Он поморщился.

— При запуске стелы. Той, которая в подвале… ну, не совсем в подвале. Кстати, интересно там всё обустроено. Я и не знал, что там столько всего.

— Ты же бывал в лаборатории.

— Да? Извини. Не помню. Меня так-то прокляли, я едва кони не двинул. Чудом вычухался, не иначе. А может, маменька отмолила.

Его раздражает намеренная простота моей речи. И это видно по выражению лица. Вон, прям перекосило, то ли от речи, то ли от упоминания о матери Савкиной.

— А сама умерла. Знаешь?

— Мне это не интересно.

— Зачем ты вообще с ней связался? Хотя… дай угадаю, — я двинулся по широкой дуге, обходя фонтан, не пытаясь приблизиться к отцу, но заставляя его поворачиваться, чтобы не выпустить меня из поля зрения. — Даже гению бывает тоскливо одному.

— У тела есть свои потребности.

— А у души? — я двигался медленно, не нужно, чтобы он видел во мне угрозу.

Я мальчишка.

Всего-навсего мальчишка, который, может, и высокий не по возрасту, и в целом отличается от сверстников, но всё равно не ровня взрослому человеку.

Более того взрослому и гениальному человеку.

Остановиться.

Покрутить головой, будто осматриваюсь. Мальчишкам ведь интересны всякие необычные места. А это — напрочь необычно. За ним же пусть Тьма наблюдает. Это, кажется, что-то новое. Ей не обязательно покидать пределы моего тела, чтобы видеть.

Выражение лица, вот, что важно.

Лёгкая брезгливость.

Недоумение.

И ещё — раздражение. Причём папенька старался его давить, вот, и улыбку вымучил, явно осознав, что диалог придётся налаживать. И очередное подтверждение того, что я ему нужен.

Очень нужен.

Настолько, что он сдерживает свою поганую натуру, пытаясь играть в нормального человека. А что получается плохо, так понятно. Когда он в последний раз нормальным был.

— Душа… сложный вопрос. Не детский. Но меня радует, что ты проявляешь любопытство. Думаю, со временем мы сможем обсудить и этот, и многие другие, действительно важные… и ты прав. Я поспешил. Не стоит пока рассказывать остальным о нашей встрече. Они могут неправильно всё понять.

Не обрадоваться?

— То есть, и Тимохе нельзя?

— Не стоит. Он слишком долго был под рукой моего отца, потому и не способен мыслить широко.

Переводя на нормальный язык — слишком порядочен?

— Да и с Татьяной… ситуация, конечно, неоднозначная. Я обещал её другому человеку. Поэтому просто проследи, чтобы она не натворила глупостей.

Конечно, прослежу.

И натворить не позволю, если вдруг ей кто-то иной папенькину волю передаст, а она решит её исполнить. Эту глупость пресеку немедля.

— Немного терпения, я вернусь и всё возьму в свои руки, — прозвучало мягко и даже ласково. — Я сделаю так, что вам всем больше не о чем будет беспокоиться.

Прям даже мурашки по коже от этакого обещания побежали.

Вернется он.

Да не приведи Мора!

Кстати, о Море и вообще окружении. Есть у меня вопросы.

— Что это за место? — я остановился у фонтана, который и был источником энергии кромешного мира. Именно в его воде, которая скорее походила на дёготь, чёрный и тягучий, пряталась сила. — Странное донельзя. Это не кромешный мир, но и не наш тоже. Полагаю, и не горный? Какой-то третий? Четвёртый? Как его назвать?

— Мы называем его исконным, — отец ответил не сразу, вновь мелькнуло недовольство. Кажется, он надеялся, что я, как и подобает приличному отпрыску, застыну и буду внимать каждому слово свежевоскресшего папеньки. А не вопросы задавать. — Он лежит за пределами и нашего мира, и кромешного, и горного. Он продолжается в каждом из них, объединяя пространство и течение энергетических потоков. Изначально я предположил, что этот мир возник вследствие столкновения миров и выброса энергии, которая преобразовалась в новое пространство.

Надо же.

Но молчим.

Слушаем. Рисуем на физии выражение крайней заинтересованности и самую каплю — восторга.

— Однако позже я осознал свою ошибку, — папенька заговорил куда бодрее. Прям и тон изменился, и поза. Явно, тем занимала его больше, чем моя особа.

Я тронул тяжёлую воду, которая наощупь оказалась скользкой. Попытался тронуть. Поток касался моих пальцев и скользил по коже, не смачивая её, и вовсе будто отделенный от неё тончайшей границей. Будто я всё ещё оставался вне границ мира.

— Как осознал и перспективы. Во многих мифах упоминается некое великое древо, что является пусть и примитивным, но образом надпространства, вмещающего в себя пространство отдельно взятых миров. И в норме те не соприкасаются, — отец заложил руки за спину и за моими попытками наблюдал со снисходительным интересом. — Не стоит пытаться. Физиологически мы чужды этому месту, поэтому взаимодействие с отдельными предметами здесь затруднено.

Понятно.

То есть не очень, но в целом суть уловил.

— Наши миры были как яблоки на ветке, только начали срастаться друг с другом, сказал я, убрав руку от воды. — А ты выбрался из яблока и увидел ветку.

— В очень общих чертах — да, — он ответил не сразу. Потом добавил. — Что ж, наличие образного мышления, несомненно, показывает, что разум твой обладает минимально необходимой подвижностью и некоторым потенциалом развития.

Это, чувствую, меня похвалили.

Вот есть же люди, которые хвалят так, что лучше б обматерили, оно и понятнее, и логичнее.

— А дальше-то что?

— Дальше… боюсь, объяснять долго и, — он окинул меня насмешливым взглядом, — совершенно бесполезно. Вряд ли ты способен понять, как теорию многомерного пространства, или самозамкнутого, сложенного…

— Ну… так-то да, — я демонстративно поскреб макушку. Интересно, носом шмыгнуть или это уже перебор будет? — Одни миры замкнутые в себе, но при этом пространство продолжается вглубь. Как в кромешном. Там ведь глубоко провалиться можно… ладно, это и вправду не на сейчас разговор. Но как ты тут оказался?

— Ушёл.

— Я от бабушки ушёл, я от дедушки…

— Что?

— Сказка. Про колобка. Тебе в детстве не читали, разве? Мне вот матушка читала. Там бабка испекла колобок, положила на окно остывать, а он взял и покатился искать себе приключений.

Как морда лица вытягивается.

И папенька, кажется, не знает, что ответить.

— И там ему ещё всякое зверьё встречалось. Сперва заяц, потом волк и медведь. А он от всех уходит. Прям как ты. От Громовых ушёл, бросив род тогда, когда ты был им нужен.

И род.

И жену. И детей.

Молчит. Глядит исподлобья.

— Ты же знал, что это они, твои приятели распрекрасные хмарь подкинули. И наверняка понял, что эта та самая хмарь, которую ты с Воротынцевым поймал…

— Откуда…

— Да… есть источники, — я осторожно погладил Тьму, запретив ей высовываться. — Поймал и в колбочку засунул. Профессору отнёс. Как колба попала в дом?

— Это… несчастный случай, — отец нервно дёрнул шеей и пальцы сунул под воротничок. Характерный такой жест. Тема уж очень неприятная. Вот и кажется, что воротничок этот стал ему тесен, что душит он. — Мне нужен был материал. Для эксперимента. Я попросил доставить. Она и правда хранилась в другом месте. На общем складе. А один человек решил, что это отличный способ избавиться от меня. У нас имелись разногласия.

Нет, а я говорил, что учёные — те ещё психи?

Вот нормальные бы люди что? Решили бы свои разногласия нормальным же образом. Вызвали там… не знаю, на дуэль или просто мордобитие устроили. Да в конце концов, в тёмной подворотне встречу назначили бы, лома с макушкой. А они вот…

— Обычно я не откладывал работу, — он-таки дёрнул воротничок и тот растянулся, и вся фигура поплыла, но после вернула прежние очертания. — А доставку задержали. Треклятую доставку задержали… потерялась посылка.

— Он её что, почтой, отправил?

Колбу со смертельно опасной тварью отправили почтой?[1] Вот так просто взяли и… почтой?