Глава 1

Именно разум отличает человека от животных. Он подобен яркой искре Божьей, которая призвана развеять вековой мрак заблуждений, сделать мир понятным и простым, подвластным каждому человеку…

Из приветственной речи ректора Императорской Академии

Здесь, на холме, который и холмом-то нельзя назвать, так, кочка, просто крупная, реальность была слегка более реальной, что ли? Сложно объяснить. Точно в бумажных декорациях окрестного мира появилась толика настоящести?

Присутствия?

Главное, что стоило пересечь незримую черту, и колонны обрели объем, и чаша, и даже вода сделалась водой, ну, дымок над ней растекался, но уже без завитков.

Папенька, что характерно, никуда не исчез.

Стоит. Ногу выставил, руки на груди скрестил. Поза идиотская в полной своей театральности. А главное на меня глазищами зыркает, недовольно кривится. Серьёзно считал, что я от счастья запрыгаю и на грудь брошусь? Тоже мне…

А не такой он и высокий.

И в целом-то пожиже Тимохи будет, чисто внешне. Душевные качества я даже не буду сравнивать.

— Как же тебя не добили-то? — я не стал слишком уж приближаться, встал так, чтобы между мной и ним был фонтан. Настоящий он или нет, а всё препятствие.

Кто их, шизанутых гениев, знает.

— И пороли тебя редко, — добавил он. — Отсутствие крепкой руки всегда дурно сказывается на характере детей.

— Ну да… если так, то и тебя нечасто. Или чего другого не хватило?

Тьма внутри слушала.

Вбирала слова и… силу.

Точно. Теперь и я ощутил слабый её приток. Той другой, кромешной, знакомой уже. Как свежий воздух в запертом наглухо душном подвале. А главное, ты сам не понимал, что сидишь в подвале и задыхаешься, пока не глотнёшь ветерка.

— Прекрати дерзить и подойди.

Причём сказано это было тоном, не допускающим отказа. Но я остался на месте.

— Воздержусь.

— Савелий!

И голос повысил. Брови сдвинул. Нет, он реально думает, что на меня это подействует? На того, другого Савелия, возможно. Он отца побаивался. И вообще вырос с мыслью, что папенька лучше знает, как правильно жить.

Но я — дело другое. Я не шелохнулся.

Стою. Разглядываю.

И он в ответ буравит взглядом.

— Что ж, — кажется, папенька сообразил, что эта игра в гляделки может продолжаться довольно долго. А что, силу я тяну, дышать худо-бедно, но могу. — Пускай. Ты нагл, дерзок, но это в чём-то хорошо. Всяко лучше того ноющего ничтожества, которым ты был раньше. И я рад, что ты жив.

— А я не очень.

Папенька скривился, явно с трудом сдерживаясь. Но всё-таки сдерживаясь. А при его характере это само по себе говорит о многом.

— Кстати, я не уверен, что ты жив. Или всё-таки?

— Это… сложный вопрос, — он выдавил из себя эти слова, и пусть прозвучали они спокойно, но губа дёрнулась, и взгляд метнулся в сторону. — И зависит от того, что считать основой существования. Физическое тело или разум…

— То есть, тела не осталось?

Это радует.

С телом было бы сложнее. А так, нет тела, как говорится, нет и дела. И влияния на реальность. Хотя его папенька, как вижу, сохранил.

— Осталось. И вполне функционирует, — произнёс он сухо.

Жаль. Но видно, что тема ему неприятна.

И вообще отвык он, чтобы с ним разговаривали в подобной манере. Ладно, надо всё-таки тональность и вправду сменить. Не из любви и сыновьего уважения, само собой. А чтобы прояснить некоторые моменты.

Этакого свидетеля, живой он там или не очень, упускать нельзя!

— Дед умер, — сказал я примиряюще. — И Варфоломей…

— Давно нарывался.

То есть, скорбеть он не собирается. Интересно. И я ему интересен. Точнее даже не так. Обманываться не стоит, ему на меня как личность глубоко плевать, но в то же время что-то нужно и настолько, что устроил эту вот круговерть.

— Про остальных не спросишь?

— Я и так знаю. Тимофей по-прежнему истинный Громов. Силен, но не слишком умён. Был вовсе слабоумен, но выбрался. К сожалению, он не обладает достаточной гибкостью разума, чтобы пересечь границу.

Это он о чём?

Или… или то исчезновение? Фабрика? И болезнь Тимохи? С ним папенька пытался провернуть что-то подобное?

Могло?

— А потому совершенно бесполезен в нынешних обстоятельствах, — продолжил он. — Но Татьяна разочаровывает, пожалуй, ещё сильнее.

Ничего себе заявочки.

Я даже как-то и растерялся. Нет, я знал, что папаня с прибабахом, но, кажется, не слишком верно оценил размер его.

— Забыть о достоинстве, гордости… превратиться в это вот… впрочем, чего ещё ждать от женщины.

У меня рот открылся.

И закрылся.

А то ведь наговорю же. И кулаки зачесались.

— Ты ушёл чуть дальше, пусть изначально и казался совершенно бесперспективным. Честно говоря, я даже удивлён, что дар в тебе всё-таки пробудился. Но это значит, что мои усилия не прошли даром.

И главное, он это говорит абсолютно серьёзно, с полной верой.

Замолк. И смотрит. Ждёт? Чего? Что я растаю от этакой похвалы? Не растаю. Так себе похвала. Как конфета с дерьмом вместо начинки.

— Тимоха из-за тебя заболел? То письмо, которое он сжёг, было не от друга, а от тебя, так? Ты позвал его на встречу. Сюда вот… — я руки развёл. — И ему что? Тоже вкололи какую-то дрянь? Или как это было?

Спрашивать, почему смысла нет.

По той же причине, по которой он притащил сюда меня. Ему понадобилась помощь. Но папенька в жизни в том не признается. Или промолчит, или соврёт.

Поэтому сформулируем иначе.

— Бояться нечего, — сказал он. — В тот раз я не обладал достаточным опытом, да и сам метод пересечения границы был сыроват. Не говоря уже о том, что его разум в силу возраста и примитивности противился новому, тогда как ты не успел закостенеть.

Папенька явно истолковал мой интерес по-своему. Но ответ я получил.

Он.

Он позвал Тимофея, то ли на фабрику, то ли ещё куда. Он подбил на какой-то эксперимент, а его этот Евгений или кто-то иной — помог. Только всё пошло не по плану.

Почему?

Метод, разум, расположение звёзд? Да какая разница. Главное, что они просто бросили Тимоху. И это вообще чудо, как понимаю, что он жив.

— В этом вся беда Громовых, да и старых родов в принципе. Полагаться лишь на силу, отвергая путь познания. Не видеть того, как меняется мир… — он запнулся, кажется, осознав, что место не то для пространных лекций. — Впрочем, это не твоего ума дело. Ты ещё слишком мал.

Действительно, куда уж мне до гениев-то.

— Передай Тимофею, что я против этого брака.

— Какого? — я даже сразу и не понял.

— Но поскольку объявления о помолвке не было, то её вполне можно считать несостоявшейся. Пусть уберет Татьяну из госпиталя. Я сам найду ей мужа.

— С фига ли?

— И займусь твоим воспитанием.

Три раза.

Вот прямо даже интересно посмотреть, как оно будет.

— Жрать? — робко поинтересовалась Тьма.

Несомненно.

Даже я бы сказал — в обязательном порядке. Правда, не жрать, а передать в заботливые бледные руки Моры, которая, думаю, весьма обрадуется встрече. Вот с ней пусть и обсуждает, что вопросы брака, что воспитания, что иные.

Но позже.

Потому что пока этот засранец нужен, если не живым, то хотя бы говорящим.

А вот рассказывать о его возвращении… с одной стороны, в горячей любви к папеньке и Тимоха, и Татьяна не замечены. С другой, у местных свои заморочки. Поэтому сложно предугадать, как они отреагируют на потенциальную возможность его возвращения.

Вдруг да решат, что чего-то там должны.

Почитать там или слушаться, или вообще объявят этого недобитка главою рода, потому как с юридической точки зрения к нему претензий нет. Доказать его участие в чём-либо крайне сложно, а то и вовсе невозможно. Ведь все наши подвальные рассуждения — это замки из слов.