Приятно слышать, и Георгий Константинович даже зарозовелся… мы же стояли, улыбались… но выдохнули, только когда Великие княгини прошли дальше.

— Савелий, — Георгий Константинович подошел со спины и в эту спину выдохнул. — Чтоб завтра никакого вольнодумства! Исключительно по плану! Ясно?

Глава 34

В прошлом году в газетах промелькнуло известие, что бывший украинский гетман Полуботко оставил в английском банке наследство в 15 милл. рублей, которое теперь достигло колоссальной суммы в 800 миллионов рублей. Весть эта всполошила многочисленное потомство бывшего гетмана. В местной киевские газеты чуть ли не ежедневно приходили разные лица, считающие себя наследниками. По инициативе одного из них — профессора петербургской консерватории Рубца — в городе Стародубе, Черниговской губернии, созывается на 15-е января съезд всех наследников, среди которых насчитывается в настоящее время до 50-ти русских и польских фамилий.

На съезде предполагается обсудить и выяснить положение дел, наметить дальнейший образ действий и пути к розыску капитала и к утверждению в правах наследства.

Время

Ночью я ждал появления отца.

А не случилось. И это было обидно. Утром я ждал Евгения, и он появился, само собой, с цветами и коробкой, перевязанной пышным бантом. Коробку вручили Евдокии Путятичне, меня удостоили кивка, впрочем, как и остальных.

А дальше…

Дальше было скучно.

Я бы сказал, что до отвращения скучно.

— Главное, не переживайте! — Георгий Константинович произнес это раз в десятый, кажется. — Держите себя свободно, но не слишком вольно.

Ага, чувствуйте себя, как дома, но не забывайте, что в гостях.

Но я промолчал. И так человек весь извелся. Впору обеспокоиться, чтобы не случилось с ним чего-нибудь этакого, вроде приступа сердечного. Он-то, в отличие от Евгения Васильевича за грудь не хватается, тут порода другая. Георгий Константинович из тех, кто будет бежать, пока не рухнет замертво.

А оно нам надо?

Оно нам совершенно точно не надо. Мне в этой школе еще учиться. А ученье, как говорится, свет. И вообще, одного посадят, второй помрет, и что с гимназией станется? То-то и оно.

— Георгий Константинович, — Орлов выпятил грудь. — Уверяю вас, что не опозорим родную школу! И в принципе не опозорим!

— Поддерживаю, — Шувалов скрестил руки за спиной.

А я кивнул. Большего и не требовалось.

— Ох, — Георгий Константинович вытащил носовой платок и снова убрал в карман. — Ваши бы слова… нет, нет, я верю… но комиссия…

— Высочайшая, — поддакнул Евгений Васильевич, ради этакого случая спустившийся во двор. — Сказывали, что и Государь будет?

— Не будет, — Евдокия Путятична тоже пришла, и на сей раз в сереньком, каком-то мышастом костюмчике с прямою юбкой. И волосы убрала гладко. И похожа сделалась то ли на чиновницу из той моей прошлой жизни, то ли на старую деву.

А может, и то, и другое сразу.

— Евдокиюшка? — Евгений Васильевич промокнул лысинку. — Что тебе известно?

— Немного, — она держала массивный портфель. — Вчера услышала. Награды за участие получат все. Памятные медали, кубки и еще что-то, но тут я сама не скажу, что именно. Но еще из всех работ выберут пять самых интересных…

Серега, до того стоявший спокойно, ткнул Воротынцева локтем. А Елизар не позволил тому отступить в тень.

— И вот эти работы представят Его Императорскому Величеству наряду с работами взрослых мастеров.

— Боже, — выдохнул Евгений Васильевич, и прозвучало это на редкость фальшиво. — Какая честь… какая возможность…

— Сколь знаю, планируется провести ещё одну конференцию, общую, где мастера, вне зависимости от сословий и происхождения, и даже возраста, смогут напрямую рассказать Государю о собственных идеях. И показать их воплощение, если таковое имеется.

— Ох… — Евгений Васильевич схватился за сердце, но Евдокия Путятична не позволила упасть в обморок. — Говорили же, что школьный конкурс будет судить…

— Наследник. Однако он занемог.

— Какая жалость.

Какая неожиданность. Значит, всё-таки жандармерия решила не рисковать? Одобряю.

— Чтобы не волновать участников, конференцию решили не переносить, — продолжила Евдокия путятична. — Так что выступление состоится…

Евдокия Путятична сжала руку директора.

— У вас пульс повышен… к слову, я тоже получила приглашение.

Радоваться? Но… радости не испытываю. Скорее сомнения крепнут и множатся. А не получится ли, что если так, в моих услугах не будет надобности? Что помешает Евгению самому протащить эту несчастную пирамидку? Вдруг да не одна она приглашена?

Или подсунуть ее Евдокии?

Даже если та откажется от сомнительного подарка, можно ведь, не спрашивая. Вон, портфель у нее увесистый… а приглашение, как понимаю, от сестры Государя. И вопрос, рискнет ли кто-то в здравом уме обыскивать вещи личной гостьи Великой княжны?

То-то и оно…

— Не подведите, — просипел Георгий Константинович, кажется, напрочь сраженный этой новостью. — Господи… предупреждать же надо! Готовиться… Савелий!

— Спокойно, — Евдокия Путятична и его за руку взяла, после чего нахмурилась. — Это всего-навсего конкурс, и каким бы важным он ни был, он останется… конкурсом. А вот ваше, Георгий Константинович, состояние мне не нравится. Вы когда в последний раз были у целителя? Ваше сердце…

— Да, да, — перебил Евгений Васильевич. — Это весьма волнительно. Тревожно. И сердце болит за дело, за… но этак вы к началу опоздаете.

Какой он, однако, заботливый.

— Может, вы? — Георгий Константинович поглядел на директора. — Вы ведь все-таки…

— Нет-нет, что вы, Георгий Константинович… я понимаю, но, к сожалению… я точно не вынесу этаких волнений. А вы крепче. Вы умеете говорить с серьезными людьми. Не теряетесь… да и все это ваше дело… ваша затея…

Вам и отвечать.

Нет, этого он не сказал, но и так понятно.

Инициатива, она вне зависимости от мира такая, что…

— Вы уж постарайтесь, не подведите! — сказал напоследок Евгений Васильевич, отирая пот со лба. — Я буду молиться…

И снова резануло фальшью. Но думать было некогда.

Что дальше?

А и снова ничего-то интересного.

Для школьной конференции отвели большую залу в здании, стоявшем наособицу от ангаров. В зале было сумрачно. Со стен с мрачной торжественностью взирали государи российские, причём запечатленные в позах, если не одинаковых, то всяко схожих.

Разворот плеч.

Выставленная вперёд нога. Горделивый профиль и взгляд, устремленный куда-то вдаль. Интересно, это регламентируется? Или просто привычка такая? Или может, тайный смысл в этой позе имеется? Но из-за позы ли, из-за семейного сходства ли, однако казалось, что запечатлен один и тот же человек. К тому же сами портреты частью выцвели, но в целом производили впечатление, как и занавеси из алого бархата. Им же были обтянуты кресла.

Комиссия устроилась в первых рядах.

Чтоб… ни одной знакомой физии.

— А твои где? — тихо спросил я у Шувалова. — Никит, и твои?

— Не-а, — Орлов покачал головой. — Это не честно, если будут наши. Скажут потом, что своим присудили…

— Состав комиссии утверждал лично Государь, — шёпотом произнес Димка и погладил Зевса. Тот жался к хозяину, то ли место не нравилось, то ли люди.

То ли тоже подозревал неладное.

В этом мы с Зевсом были друг с другом согласны.

— Тише, господа, — Георгий Константинович отчаянно натирал очочки.

Государь, значится…

И в подтверждение слов двери распахнулись, пропуская уже знакомую мне толпу. Впереди вышагивали Великая княгиня в синем строгом платье с атласной лентой, на которой сияла драгоценная звезда. Орден, что ли? А за нею следовала и вторая Великая княгиня, та, что сестра Государя. В платье светлом, почти белом, но тоже с лентой и орденом.

Дальше шли придворные дамы.