Кавалеры.

Кажется, так это называется. И все-то, кто собрался, поспешили вскочить, приветствуя высоких гостей.

— Они председательствовать станут, — всё так же шёпотом произнес Димка. — Вместо наследника. И слово их будет решающим…

То есть вчера они гуляли не просто так?

Вот ведь… зуб даю, что дамочки решили посмотреть на выступающих в естественной, так сказать, среде обитания, вне протокола, который вряд ли одобрит здесь долгие беседы. Но… может, и хорошо.

Наверное.

Не знаю.

Безопасней? Женщины Романовых сами по себе мало кому интересны. Так что… конференция должна обойтись без эксцессов. Я так надеюсь.

Дальше грянул гимн и началось…

Там, в прошлой школьной своей жизни, в конференциях я не участвовал. Вообще не помню, проводились ли они в советское время. Ладно, даже если и проводились, я со своим характером и успеваемостью, и злобой точно не попал бы в число участников.

И к лучшему.

Нудятина же.

Адская.

Я думал, что в ангаре сидеть скучно, а тут… в ангаре хоть прогуляться можно, пирожка сожрать или ещё чем интересным заняться. А здесь? Сиди. Слушай. Призрака и того не выпустишь, поскольку дамы решили посиять. И остается делать вид, что тебе это интересно.

Вот поднимается пухлый господин в военном мундире, зачитывает с листа, кто выступает и на какую тему. И рукой машет, указывая на стол, застланный темно-зеленым сукном, приглашая. Выступающий или выступающие выходят, чтобы бодро — ну или как получится — рассказать о достижениях и мыслях.

При этом порой просто, а иногда и выставляя на стол очередное творение школьного разума.

Комиссия внимательно слушает, смотрит.

Потом вопросы задают, два или три, и снова слушают…

— Савка, — меня пихнули в бок. — Если ты храпеть начнёшь, это будет совсем некрасиво.

— Я не… нудятина!

— Как сказать, — Димка Шувалов вытянул ноги. — Есть пара интересных идей… нашим сказали готовиться.

— А кто вообще порядок определяет?

— Без понятия…

Серега толкнул в спину Воротынцева, который, услышав собственное имя, кажется, впал в ступор. А Елизар молча поделился силой и, ухватив Афанасия за руку, потянул.

— Как понял, по возрасту. Сперва младшие…

— Тише, — Георгий Константинович погрозил пальцем. — Савелий, Кузьма, готовьтесь. Ваша очередь следующая…

Не было печали.

— Не боись. Выступишь, — Никита подмигнул.

А я… такое вот желание прям провалиться под землю. И сердце в груди ухает, колотится.

Во рту пересохло.

Так, Громов, что за истерики-то? Это ж просто конференция. Типа. Школьная. И никто тут из этих вот мордатых, свитских, радостно хлопающих каждому выступающему, всерьез её не воспринимает. И вообще…

Я слушал выступление Сереги, который потом дал слово Воротынцеву, и Афоня, поняв, что надо говорить, побледнел, но заговорил. И с каждым словом — уверенней… и Елизар помог.

И втроем показывали свой артефакт.

Разворачивали схемы, вычерченные на плакатах.

Поднимали. Крутили… вопросы, к слову, им тоже задавали не общего плана и куда больше, чем остальным, но вполне благожелательно.

— Отлично, — Георгий Константинович снова платок вытащил. И убрал. — Савелий, только умоляю вас! Давайте придерживаться плана!

В смысле, не говорить вещей, которые будут неприятны?

Ну… плана, так плана. Я ж не против, если так-то.

Я пытался.

Честно.

Я вышел и плечи расправил, вдруг поняв, что больше всего на свете хочу сбежать и спрятаться. Странное такое ощущение. И понимаешь вроде, что ничего-то этакого не происходит, что комиссия высокая, меня разглядывающая, точно не попытается убить.

И что разглядывают они от скуки.

Небось, им это всё тоже не очень в радость. И государи со стен вовсе на меня не пялятся. Они вообще нарисованные. Повешены сугубо для антуражу и демонстрации патриотизма. И на своём веку повидали много всего, что уж им один школяр.

Но во рту пересохло.

И взгляды эти… и…

Я выдохнул. Возьми себя в руки, Громов! Десять минут позора и свободен. И можно сказать, долг перед школой исполнен, а дальше уже не твоего ума дело…

— Господа и дамы, — я отвесил поклон. — Я взял на себя смелость коснуться темы крайне неудобной и даже болезненной, однако, как показывают события последних дней, очень и очень важной…

Слова доклада, заученные, казалось, намертво, полностью выветрились из головы. И по круглым глазам Георгия Константиновича вижу, что несу я не совсем то, что нужно… Куда несу?

Зачем?

И сердце снова колотится так, что собственного голоса не слышу. А руки взмокли, но… говорю. И в какой-то момент понимаю, что вот он, доклад.

Никуда не делся.

Текст идет сам собою, легко и, не буду врать, что вникаю в суть, но тарабаню бодро, с вдохновением. Метелька за спиной тоже свою часть отрабатывает. Стойки тут нет, так что плакаты держит в руках. А тут и Орлов подсуетился, побежал к комиссии наши листовки раздавать с кратким содержанием.

В общем как-то худо-бедно отговорились…

— Благодарю за внимание, — сказал я и поклонился. Метелька за спиной тоже. — Буду рад ответить на ваши вопросы.

Ага.

С той стороны воцарилась тишина. Такая звонкая-звонкая.

Напряженная.

И пауза длилась, длилась… И если у кого-то были вопросы, то явно их решили оставить при себе.

— Благодарю, — Великая Княгиня поднялась, прерывая затянувшуюся паузу. — Весьма… любопытный доклад. Наглядный, я бы сказала. И этой наглядности, возможно, не хватает тем, кто продолжает твердить, что перемены не нужны. Вы правильно сказали, молодой человек, что народ является опорой государя и государственности, и потому в свою очередь корона должна проявлять заботу о нем, в том числе через вмешательство в дела частные, если эти дела таковы, что вызывают постоянное недовольство. И я рада, что среди юных умов есть те, кто не боится поднимать вопросы столь сложные и, как вы сами изволили выразиться, неоднозначные.

То есть власть одобряет?

И свита закивала, захлопала, мол, именно так все и думали.

Ну а тот самый седовласый тип, который за распорядителя выступал, махнул рукой. Мол, выступили и свободны. А я что? Я не против. Я с радостью вернулся на свое место и выдохнул.

Вот ведь… взрослый человек, казалось бы.

— Вот и всё, вот и ладно… — Георгий Константинович потёр грудь. — Сомневаюсь, что вас допустят выше, но само одобрение… возможно, Её императорское Высочество и похвальным листом вас отметят. Хорошо бы личным. Это весьма… весьма полезно для будущего вашего. Подобные рекомендации всегда пригодятся.

Я так-то и не против.

Дальше… дальше сидели.

И слушали.

Хлопали в нужных местах. А вот Орлову с Демидовым и Шуваловым — искренне. И надо сказать, что кресло, выглядевшее весьма солидно, многих заинтересовало. Пара фрейлин из свиты даже развлеклись, усаживая и пристегивая куклу…

К моменту, когда выступление начал последний участник — тощий юноша с мрачным выражением лица — я мысленно был далеко. Нет, теперь понимаю, почему работ отобрали тридцать.

Две сотни докладов слушать — это свихнуться можно!

Я уже почти что… ну, по личным ощущениям. А комиссия сидит, кивает, внимание изображая. Опыт — дело такое…

— Не ёрзайте, — тихо попросил Георгий Константинович. — Это невежливо. Скоро уже конец и пойдём, покушать вас отведу…

Это правильно. Мой желудок согласился, что идея — просто замечательная.

— Думаете, нас пропустят? Дальше?

— Вас? Честно, Савелий, сомневаюсь… — Георгий Константинович говорил очень тихо. — Одно дело, выступать с подобной темой перед комиссией, и совсем другое — перед Государем. Это чересчур…

— Революционно?

— Не произносите этого слова! — на меня поглядели с укором. — Смело. Скажем так… вот Сергей с Афанасием и Елизаром — имеют все шансы пройти. Как и другие ваши приятели… Однако, полагаю, результат мы узнаем позже.

Ну да.