Хороший вопрос. Глобальный, я бы сказал. Но да, рассказать надо.

И я рассказал.

Чётко и настолько подробно, насколько получилось. И слушал меня Шувалов с огромным вниманием. Только сила его колобродила, норовя выплеснуться. Но тут уж Тьма была совершенно не против.

— Вот… как-то так. А… Дима вернется? — вопрос был не по делу. Просто вырвалось.

— Он в лаборатории, — Шувалов улыбнулся и теперь его, кажется, слегка отпустило. — Назад отправится вместе с вами. Но школу будут охранять.

Ее столько народу охраняет, что куда уж больше. Но свое особо ценное мнение я оставляю при себе. Сами разберутся.

— А книгу получилось отыскать? — задаю другой, интересовавший меня вопрос.

— Да.

— Это хорошо?

А то как-то неоднозначно прозвучало.

Шувалов поморщился, вздохнул и сказал:

— Ее изменили… или она изменилась? Нам предстоит большая работа, чтобы вернуть ее в род.

А вот сейчас не совсем понял.

— Это как?

— Артефакты подобного толка, — Шувалов поднял лепесток и растер в пальцах. — Зачастую перестают быть просто вещами. Они обретают если не разум, то его подобие. Скорее даже подобие воли, которая позволяет им отвечать хозяину. Или не отвечать. Да и хозяином человека, владеющего артефактом, можно назвать весьма условно. Чаще всего речь идет о взаимной связи, которая и является основой взаимодействия. Чем связь прочнее, тем лучше взаимодействие. В данном случае книга — это не просто текст, написанный на страницах…

— Из человеческой кожи? — уточнил я. — Извините. Просто интересно.

— Из человеческой кожи и написанный человеческой же кровью, — Шувалов ответил. — И иной жидкостью оставить записи невозможно. Более того, кровь должна свежей, без примесей, принадлежать человеку, который делает запись. И нести в себе силу.

— Темную?

— Безусловно.

— А шкуру с себя снимать он должен? Если листы закончатся?

Нет, все-таки я взрослый человек, конечно, но подростковая придурь иногда прорывается. Но Шувалов усмехнулся.

— Нет. Шкуру снимают с другого. Но жертва должна быть живой. И да, это именно жертва, которую по завершении ритуала приносят Море.

Мда. И зачем я спрашивал?

— Некромантия — это довольно мрачное занятие, — Шувалов вздохнул. — И порой приходится совершать вещи, которые… меняют. И меньше всего мне хочется, чтобы Дмитрию пришлось осваивать некоторые аспекты семейного ремесла.

Но придется.

Я это знал. И Шувалов. И Димка тоже знал.

— Напугал? — уточнил некромант.

— Да не особо, — я пожал плечами. — Жизнь — штука сложная. И порой откровенно дерьмовая… вы ж не убиваете невинных девиц и младенцев?

— Нет. Но есть ритуалы, которые требуют чистых жертв.

— Вроде Светочки?

— Да.

Интересно… очень интересно. Шувалов поднял руки, кажется, по-своему истолковав моё молчание:

— Мы не собираемся вредить Светлане.

— Вы нет. В вас я пока верю.

— Хоть кто-то, — вздохнул Шувалов. — Вы вон, ложитесь.

И указал на низкую козетку в углу комнаты.

— Раздеваться? — уточнил я, поерзав. — Глаза закрывать?

— Раздеваться не обязательно, — Шувалов снял пиджак и аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул манжеты, закатал рукава рубашки. — Глаза по желанию. Будет неприятно, местами больно.

— А снимете?

— Сложно сказать. Нужно увидеть. Дмитрий показывал, но там структура была зыбкой, недосформированной. Полагаю, с тех пор она претерпела некоторые изменения. А насколько существенные, и как они повлияли на суть… смотреть надо. Понимаю, что будет сложно, но вы постарайтесь расслабиться.

Обожаю эту фразу, сразу чем-то домашним, подзабытым, из того мира, повеяло. Там тоже доктора, собираясь сделать гадость, расслабиться советовали.

— Спокойно, — растопыренные пальцы Шувалова легли на грудь напротив сердца. — Если вам интересно, то книгу явно пытались… скажем так, приручить. Или, вернее, переприручить. И делали это, используя старые обряды, назовём их так, крайне тёмного свойства, ныне запрещённые во всем мире…

Прикосновение и вправду было неприятно.

То, сидящее внутри, чуяло силу Шувалова.

— Кровь проливали? Разговаривать можно?

— Можно. И разговаривать. И плакать. И орать. Надеюсь, привязывать вас не придётся?

Вопрос, мягко говоря, оптимизма не внушал.

— Не знаю, — ответил я. — Честно говоря, не уверен, но… постараюсь.

— Если вдруг поймёте, что собственных сил недостаточно, то говорите.

Пальцы нырнули глубже. Не физически, нет, я видел эту расслабленную костлявую руку, лежащую на груди, но в то же время ощущал пальцы, которые в этой груди копошатся.

— И ещё в книге появились новые страницы, — светским тоном продолжил Шувалов. — Их вшили не так давно…

— Из человеческой кожи?

— Безусловно. А вот кровь принадлежит вашему роду.

— Вы…

— Ваш брат оказал любезность, предоставил для сравнения.

Мило.

Пальцы в груди дотянулись до проклятья.

— Задержите дыхание, сейчас будет неприятно… — от пальцев холод пополз к сердцу, и оно сбилось с ритма, но тут же выровнялось.

— Отец писал. Книгу.

— Вероятнее всего, да. Во всяком случае не думаю, что кто-то ещё из вашего рода уцелел. И оказался настолько одарённым, чтобы… изменить чужое вместилище силы.

— Как книга попала к нему?

— Боюсь, это только он может сказать. Но он однозначно использовал её не по прямому назначению. Эта книга ценна не только тем, что вмещает в себя силу Тёмной госпожи, а потому является источником.

Дышать, когда у тебя в груди чья-то рука, неудобно. Но я дышу. Пытаюсь. Вдох и выдох. И проклятье дрожит, настороженное.

Остаётся надеяться, что отцу я всё же полезнее живым.

— Она по сути — букварь, пусть и зашифрованный, но то, что зашифровано одним человеком может быть разгадано другим.

— Отец и разгадал, — слова произношу медленно, тщательно проговаривая каждый звук. Так получается отвлечься от происходящего внутри меня. — Он сказал, что у вас в руках букварь, но вы молитесь на буквы и не пытаетесь составлять их в слова.

Смешок Шувалова был довольно странненьким.

— Я правильно понял, что он взял книгу за основу, а потом… потом расшифровал тот язык?

— Да.

— А потом? Составлял заклинания? Ритуалы сочинял?

— Скорее, как мне кажется, пытался творчески переосмыслить прочитанное. Ваш отец, Савелий, не первый, кто пытался изучать кромешный мир. Каждый из тех, чья кровь делала возможным существование на той стороне, делал это. Но по-своему. Громовы искали способы подчинять себе тени… или не подчинять, тут я не уверен, правильно ли говорить так. Мне кажется, у вас с ними иные, отличные от принятых ныне отношений. Сгинувшие ныне Саутины разбирались в травах… редкие яды, зелья разные, опасные, несомненно, но и способные излечить многие хвори, перед которыми ныне целители отступают.

Онемение расплывалось в груди.

И лёд чужой силы был осторожен, чуток даже.

— Беда в том, что каждый род искал свой путь. И хранил его в тайне…

— А Шуваловы?

— Шуваловы… что ж, Шуваловы искали надписи.

— На стенах храмов? Николя рассказывал…

— Да. Не уверен, что это были храмы. Но в родовых хрониках часто упоминаются остатки неких строений, надписи… их перерисовывали, тщательно, аккуратно. Приносили домой. И там уже пытались расшифровать. Вы ведь понимаете, что даже знание букв не гарантирует, что вы прочитаете текст и сделаете это правильно? И тем паче, что поймёте его смысл. Больно? — светским тоном осведомился Шувалов.

— Не столько больно, сколько гадостно, — я заставлял себя дышать. — Вы не отвлекайтесь… значит, Шуваловы тоже составляли… слова?

А папенька мнил себя уникумом. Обычная беда гениев, которые считают себя избранными.

— И слова, и пользуясь сравнением вашего батюшки, фразы… с рассказами дело сложнее. Разные миры, разные законы, разные понятия. Да и язык весьма существенно отличается от привычного нам. Там многое зависит не только от вида конкретного символа, но и от его окружения, особенностей начертания или места расположения. Но вряд ли это интересно юноше, далекому от филологии.