И это говорит взрослый человек?

И сам ли он это говорит?

— Тебя ведь отпустили учиться, — я разглядывал отца. И да, кожа выглядела какой-то неоднородной, что ли, будто на смуглой, загорелой проступали белые пятна. — Даже не так. Учёбу ведь кто-то оплачивал. И жизнь в столице. И кто? Твои такие насмешливые родные.

— Они это делали, чтобы избавиться от меня.

— Избавиться можно куда проще и с меньшими затратами. Это ведь довольно дорого, учить артефактора? Мне говорили, что не только университету надо заплатить, но и всякие там штуки покупать для лаборатории. Золото, серебро, драгоценные камни.

— Это был вклад рода. И поверь, с меня стребовали всё, до последнего гроша.

С каждым его словом моя уверенность, что папеньке мозги подправили, только крепла. И если так, то говорить о долге, чести и прочем смысла нет.

Как и о том, что Громовы не виноваты.

А о чём тогда говорить, если я всё равно уже тут?

— Скажи… а ты знаешь, что Мишка — тоже твой сын?

— Полукровка, — отец поморщился. — Я надеялся, что, если уж так получилось, то он хотя бы унаследует силу своих предков. Шаманизм — это отдельная область искусства, которую почти никто не изучал. А зря… это что-то запредельное. Я, признаться, и сам не верил. Как же… шаманы, духи мёртвых, севера…

— А потом поверил?

А он и говорит немного иначе, сложно сказать, в чём именно эта инаковость проявляется, но она есть. Тон? Манера? Эта вот напевность. Улыбка, точнее тень её, но всё же она есть.

— Когда по твоему следу идёт стая призрачных волков, а девушка-дикарка выплетает из волос и крови куклу, и эта кукла оживает, убегает, уводя стаю прочь… при этом обычного дара в ней ни капли… да, это заставляет изменить точку зрения.

— Вы тогда смешали кровь.

— Она потребовала. Илья согласился… всегда был наивным легковерным идиотом.

Согласен.

Иначе не верил бы папеньке.

— Силой поклялся позаботиться о ней. Но никто не просил его принимать её в род, однако же… и отца уговорил.

— А тот был против?

— Поначалу — да, а потом… ко мне явился. Совестить начал. Мол, я соблазнил, обрюхатил и должен нести ответственность.

Ужас какой. Как можно с живого человека ответственности требовать.

— И ты отказался.

— Само собой. В том, что произошло, моей вины не было. И уж точно я не мог связать свою жизнь с… этой особой. Она была страшна, ко всему необразованна и откровенно дика. Я был готов взять её на содержание…

Но Воротынцевы отказались.

И старший обратился к деду, но почему-то не стал раскрывать нюансы ситуации. Почему? Расскажи он… или, возможно, решил, что дед встанет на сторону отца? Они ведь не были близко знакомы. А если сын ведет себя недостойно, то логично предположить, что и родитель у него такой же.

Жаль, подтвердить мою правоту некому.

— Само собой, отношения с Ильёй несколько испортились. Я предложил передать ребенка под опеку.

— Твою?

— Нет. Просто найти какую-нибудь женщину…

— В добрые руки.

— Что?

— Котят так иногда отдают. Или щенят. В добрые руки. Хотя всем зачастую плевать, добрые они или нет. Главное — избавиться.

— Ты не имеешь права меня осуждать! — а вот это было сказано нервно. — Я не собирался бросать ребенка. Я планировал наблюдать за его развитием. Но когда стало понятно, что он унаследовал мой дар…

— Ты решил, что наблюдение не имеет смысла?

Он снова скривился. При этом лицо перекосило, причём как-то неравномерно, будто одна его сторона двигалась лучше другой. Я не целитель, но сдаётся, что это не совсем нормально.

— Илья тоже выступал против моих визитов. Он никогда не обладал в достаточной мере развитым научным интеллектом. Я счёл возможным не вмешиваться.

— Как он погиб?

— Какая разница⁈

— Большая. Тебя ведь обвиняли в его смерти.

— Нет. До обвинений дело не дошло. Обвинения требуют доказательств, а их не было и не могло быть.

— Только Воротынцевы затаили обиду и в конечном итоге снова пришли в наш дом. И убили деда.

— Отца убили его врождённое упрямство и косность.

Ну да, а ты тут ни при чём. И ведь верит. Отчаянно верит.

— С Воротынцева всё началось, — повторил я.

— Ты тоже упрям.

— Я всё-таки Громов, — я пожал плечами. — Нет, если это какая-то тайна, которую нельзя рассказывать… но я думал, что ты меня любишь и доверяешь.

Не любит. Вряд ли он вообще способен на это чувство. И вот интересно, сам по себе или Женечка помог? Или помог, но не Евгений? Его отец, чуется, тоже был не так прост, как все думали. Только спрашивать о нём нельзя. Мне ведь не известно его имя. Не может быть известно.

Значит, обходим острый момент.

— Не тайна. Он… он предал нас. И был наказан.

— Вас — это Философов?

— Да… — тема отцу явно неприятна. И я выпячиваю губу, голос делается резким, противным:

— Ты мне всё-таки не доверяешь! Не рассказываешь. И не любишь! Ты хочешь, чтобы я тебе помог! А сам…

Его конкретно так перекашивает, но…

Я ему нужен. И отец сдаётся.

— Наши разногласия начались задолго до того, как Илья присоединился к нам. Когда-то я приехал в Петербург, рассчитывая занять достойное место в столице.

Это какое, интересно знать?

— Я понимал, что дома, в провинции, могу рассчитывать лишь на место артефактора, который будет заговаривать пули, создавать щиты и прочие примитивные игрушки. Возможно, мне позволят вести какие-то изыскания, но и то вряд ли. Мой отец полагал, что истинный охотник должен рассчитывать лишь на свою силу и на свою тень.

Он повернулся ко мне спиной и руки сцепил. Ухватился одной за другую, сдавил так, что пальцы побелели.

— Моему разуму было тесно там. Душно. Как… как в запертой комнате, набитой людьми. Меня ведь даже не сразу отпустили…

Но отпустили.

Молчу.

Чую, что неосторожный вопрос может сбить папеньку с мысли. А оно мне совсем не надо.

— Но в Петербурге оказалось всё не так, как я представлял. На меня снова смотрели сверху вниз. Провинциал. Выскочка… я был умнее их всех. Талантливей, но… этого словно не видели! Даже в лучшем университете страны тебя оценивали не по способностям, а по богатству и родовитости! Я знал, что надо мной посмеиваются, некоторые и в глаза говорили, что таким, как я, здесь не место. А вот Воротынцев повёл себя иначе. Он не хотел становиться артефактором. Но отец настоял. Илья — единственный сын, наследник. И он не имеет права рисковать собой, избирая иной путь. Илья всегда мечтал о военной карьере, но с отцом не спорил.

Понимаю. Здесь это в принципе не принято.

— У него вечно не получалось с расчётами. Злили его цифры, — и голос папеньки дрогнул, потеплел. — Он ко мне и подошёл. Спросил, не могу ли я с ним позаниматься. За отдельную плату, само собой… а мне деньги были нужны. Хороший артефактор сперва вкладывается в свои изделия, а уже потом получает выгоду. Отец что-то присылал, но это мизер… я даже нормальных камней купить не мог, приходилось довольствоваться однокаратной мелочью.

Почему-то вспомнились пацаны с фабрики. Вот уж и вправду, кому что…

— С Ильёй мы как раз договорились об обмене. Я ему — помощь. Он мне материалы, у них же производство, там другие цены, оптовые, вдвое, а то и втрое ниже тех, что в лавках. Так и сошлись.

И снова непонятная эта интонация.

И сглатывает он.

Дёргает головой.

— Он оказался совсем не таким, как я представлял. Шумный, конечно. Весёлый. И компания вокруг него собиралась сразу… он и меня втянул. Я не просил.

Не просил.

Но и не отказался. Илья Воротынцев для него был другом. Да, папенька скорее язык свой сожрёт, чем признает это, но… был.

— Он устроил экскурсию на фабрику. Потом договорился с некоторыми мастерами. Вроде бы его учили, ну и меня тоже заодно. В лабораторию привёл. Мы проводили эксперименты. Его отец был доволен. Он решил, что Илья всё-таки взялся за ум. И что я на него влияю.

Влиял.