— Помочь? — Елизар присаживается рядом и, не дождавшись ответа, берет меня за руку. Его сила прохладная и приносит облегчение. Правда, ненадолго, потому что снова кидает в жар. И свежая рубашка становится мокрой. — Может, тебе поспать?

— Да нет. Как-то… пока посижу вот.

Он кивает.

Мнётся.

Потом говорит.

— Мне письмо передали.

— От матери?

— От супруги отца, — он присаживается на самый край дивана. — Она благодарит за помощь.

— Это хорошо?

— У неё действительно будет ребенок. Мальчик. Как ей сказали.

— Это нехорошо?

— Не знаю.

— Он станет наследником.

— Да, но… — Елизар пожал плечами. — Я… как-то… вот… я даже рад. Наверное. Она написала, что позаботится обо мне с братом. Что оплатит мою учёбу, если понадобится. И его тоже.

— Это точно хорошо. Но если вдруг передумает, то не переживай, с учёбой точно проблем не будет. В университете. А вот Гильдия…

С Гильдией сложно.

В газетах о ней не упоминают. И я не понимаю, что это значит. Договорились? С Короной? Или в процессе? Или обещанные перемены придут, но позже?

Если думать о Гильдии, то можно не думать о себе и о том, как хреново.

— А ещё написала, что моего дядю задержали. И его старшего сына. Что пока обвинений не предъявлено, однако к ней приезжали из жандармерии. И опрашивали. И осматривали. В том числе дознаватели из Синода.

— А они тут при чём?

Елизар посмотрел на меня с удивлением:

— Так они всегда занимаются, если есть подозрения, что плод травили. Это ещё с древних времён повелось. Но она подробностей не писала, только просила быть осторожней.

Хорошая женщина.

— А матушка твоя знает?

Елизар кивнул.

— О том, что у отца будет наследник — да. И он знает. Она написала, что отец их оставил. Уехал.

Чудесно.

— И как объяснил?

— Никак. Он снял дом. И дом оплачен до конца лета. Деньги он тоже оставил. И за гимназию заплачено. Но она сильно переживает. Просит меня, что, если отец появится, чтобы сказал ему, чтобы он… ну, матушку не бросал. И нас тоже.

Елизар тяжко вздохнул.

— Только он вряд ли появится. Мне так кажется.

Хотелось бы утешить, но на это сил нет. Да и врать не хочется.

— Если дядю задержали, то, возможно, и с отцом захотят поговорить… конечно, я сомневаюсь, что он как-то вредил жене, потому что… ему ведь нужны наследники. Он и меня признал, и малого, потому что надежду на законных утратил… а теперь вот…

А теперь вот появится другой.

Настоящий.

— Ты, главное, не думай об этом, — дал я дурной невыполнимый совет. Но ведь такие большею частью и дают. — У нас свои дела, свои задачи…

— От которых у тебя серьёзная интоксикация, — Елизар умел улыбаться по-взрослому, так, с намёком. — Понимаю.

— Ай, это… это издержки… слушай, а они не подерутся?

— Кто? А, нет. Афанасий очень мирный на самом деле. И Сергей. Просто когда они вдвоём, то у них творчество идёт…

Не только у них.

Орлов.

Демидов. И Шувалов. Метелька тоже, который как-то умудрился в это всё вписаться… и снова споры, на сей раз о том, нужно ли треклятое детское кресло обтягивать бархатом или же кожей, а если кожей, то какой выделки?

— Сав, что думаешь? — мне в лицо ткнули той самой книгой, которая оказалась сшита из разных тряпок. То есть, образцов ткани. — Бархат? Кожа?

— Бархатом будет роскошней выглядеть, солидней, — Демидов развернул книгу на странице из куска тёмно-зеленой ткани. — Посмотри, какое качество…

Качество было и вправду отменным, ну, насколько я мог судить.

— Да твой бархат вытрется через пару поездок! Следы останутся…

— Зато на нём спина не потеет! Дим, скажи ему!

— Скажу. На бархате сидеть приятней.

— Так, — я потряс головой, которая тотчас откликнулась болью, намекая, что не стоило ею трясти. — Во-первых, если речь о производстве, то нужно несколько вариантов обивки. Такая, которая подешевле, но действительно прочная и чтобы мыть было легко. Ребенок же и обкакаться может, и тошнит их.

— Ага, а ещё срыгивают часто, — подтвердил Орлов. — Что? Я по младшим помню…

— Вот… поэтому, Яр, бархат — это, конечно, роскошно, но не наш случай. Бархат можно оставить для тех, кто захочет по особому заказу сделать. И вообще тогда можно на выбор, хоть бархат, хоть шёлк, хоть единорожью шкуру.

Яр фыркнул.

— А вообще можно сделать съёмные. Основу, скажем, из кожи, только чтоб под неё подложить чего, кресло всё-таки должно быть мягким, удобным…

Забавно, что мы сейчас всерьёз это вот обсуждаем.

Не революцию. Не аресты.

Не перемены, которые то ли грядут, то ли уже начались, и потому не стоит надеяться, что они завершатся. Кресла… обивка.

И Димка Шувалов, который в дискуссии не принимает участия, но как-то разобрал книгу с образцами и теперь раскладывает куски ткани на полу, причём по цвету. А Зевс, устроившись рядом с моим диваном, наблюдает за хозяином.

С интересом наблюдает.

— А наверх чехлы. И их тоже продавать отдельно. Допустим… ну вот сегодня захотелось красный, а завтра — синий или зеленый. В цвет платья там или ещё как…

Хмык.

И кивок.

С пониманием.

— Но это для богатых будет… можно, скажем, чехол и плед в тон. Или ещё какую ерунду. Для выставки же по сути особо разницы нет. Мы показывать проект будем, а не использовать, так что хоть шёлк, главное, чтоб сшить успели…

— Успеют, — кивнул Яр.

— Вот… а для самых упоротых можно сделать чехол с именем ребенка, вышитый на изголовье. Или с гербом. Да хоть со всей родословной до пятого колена…

— Сав, а, Сав?

— Что?

— Ничего. Умеешь ты озадачить, — Орлов пытается улыбаться, но в глазах вижу беспокойство. — Хочешь чего-нибудь?

Проспаться.

И проблеваться. Можно одновременно. И нельзя. Поэтому сижу на диванчике и снова наблюдаю, правда, в какой-то момент всё равно проваливаюсь в сон.

Просто проваливаюсь.

Нарисованная трава. Нарисованный мир, напрочь чужой. Интересно, а в нём есть люди? Или другие существа? Должны же быть. Но я их не вижу.

Додумать не получается.

— Зачем ты меня позвал? — голос отца раздаётся сзади, и я поворачиваюсь.

— Я не позвал. Получилось… заснул и вот.

Тьма внутри ворочается. Она точно знает, что наши неприятности — от этого вот человека. А он стоит в трёх шагах. И сейчас одет не в костюм. Белая рубашка с закатанными рукавами. Штаны. И очки с круглыми линзами. Хотя здесь всегда линзы круглыми делают.

Мода такая, что ли.

— Стой, — отец сам приблизился ко мне и, положив руку на плечо — я ощутил её тяжесть — вторую поставил на грудь. Поморщился. — Кто полез?

— Шувалов. Пытался снять.

— Понятно. Как вижу, не получилось?

— Нет, — я покачал головой. — Он приехал, потому что раньше Димка увидел проклятье. Решил, что поможет. Вытащит. И не вытащил…

Сложно врать, говоря правду.

— Ничего. Пару дней и вернётся в норму. Оно самовосстанавливающееся. Что он тебе ещё сказал?

— Особо ничего… так, что проклятье это меня убьёт.

— Нет.

— А если…

— Ты должен мне верить.

— Почему? — наверное, мне было плохо. А может, и вправду как-то сумел Евгений добраться до нутра, разворошил больное. — Почему я должен тебе верить? Ты уже однажды всех бросил… и я не только про нас с мамой. Сначала ты бросил Тимоху и Татьяну. Громовых. А потом и нас. И тебе было плевать, что со мной происходит, где я, что я едва не умер, что попал в детский дом, что еле выжил… и потом…

— Хватит, — отец оборвал меня сухо. — Прекращай это нытьё, слушать тошно.

Слушать ему тошно.

Савке жить было тошно. Может, если бы всё не так, у него хватило бы сил задержаться.

— Мне было нужно уйти. Иначе я бы погиб. И не только я. Я оставил вам указания. Твоя мать должна была уехать, но она осталась. Что до Громовых… я всегда был в семье лишним. Старший брат — опора и надежда рода. Его будущее. Мои племянники и кузены — настоящее. Сила Громовых. Гордость. И я… уродившийся слабым, да и с никчёмным даром. Тебе не понять, каково это, когда все смеются. Не в глаза, но за спиной. Когда каждое слово — укол. Они называли меня умником. Мол, что мне ещё остаётся…