Тогда получается, что не так уж он и болен.

И Мора… подарок приняла, а одаряющего не стала трогать? Не сумела? Не поняла? Или… и ещё. Профессор знал, что папенька предатель. Так какого он спиной-то повернулся?

Не сходится.

— Если вы уверены, что его принесли в жертву, мы обязаны доложить Синоду, — Николай Степанович склонился к ране, потом аккуратно надавил на кожу вокруг. — Кстати, похоже, что эта была нанесена живому человеку… но ни одна экспертиза мои выводы не подтвердит. Это скорее личные ощущения.

Я не экспертиза. Мне и ощущений довольно.

— Алексею Михайловичу, — предложил я. — И Михаилу Ивановичу. А они пусть сами с Синодом дела утрясают. Да и вообще… сомневаюсь я.

— В чём?

— А во всём… вот, Миш, ты веришь? Погляди на этого человека. Он годами скрывался. Выстраивал своё тайное общество. Собирал людей. Плёл заговор… а потом взял и тихонечко умер именно тогда, когда на него вышли?

— Не факт, что тихонечко, — Михаил обошёл стол по кругу. — Но да, я понял… хотя, конечно, и не такое случается. Создал то, с чем сам не справился.

— Создал… или руководил? Или думал, что руководит? Просто… вот слишком уж своевременно. Его нам просто подбросили… как вот приманку.

Мертвец был тих и молчалив, не спешил ни подтвердить мою теорию, ни опровергнуть её.

— Думаю, в кабинете найдётся много интересного, что подтвердит его причастность к незаконным опытам. Возможно, списки имён, лаборатории…

Чем больше я думал, тем яснее понимал, что так оно и будет. И Мишка кивнул.

— Уже, — сказал он. — Есть имена. И адреса… Карп Евстратович ближайшие дни будет очень занят. Или не дни. Недели, если всё сделаем быстро.

— А потом снова будет на сердце жаловаться, — проворчал Николай Степанович.

Мишка лишь руками развёл.

— Я настой сделаю. Укрепляющий. И проследите, чтобы принимал. И чтобы питался регулярно. Никому не станет легче, если он надорвётся или вовсе…

— Прослежу, — Мишка посмотрел. — Я тоже буду занят. И долго. Он просил вернуться, как что-то станет ясно. Сами понимаете, дело такое… и доверяет он не всем. Судя по некоторым именам, придётся… сложно. Понадобятся веские доказательства, да и то… не представляю, какими они должны быть, чтобы нам поверили. Государь лично контролирует это дело. И возможно, что до суда и вовсе не дойдёт. Ещё и Синод с его… в общем, сложно.

Сложно.

И главное, настолько, что ни на что другое сил не останется.

Не на это ли папенька рассчитывал? А что, план ведь хорош. И вообще, можно сказать, классика: убрать одного врага руками другого.

А значит, что?

Значит, возвращаемся к папеньке. Он, конечно, мудак и сволочь, но на что-то же рассчитывает… на что-то весьма глобальное. Надёжное. На что-то, что позволит ему вернуться в мир живых.

И не просто так, а победителем.

Спасителем?

И он отнюдь не мечтатель. Нет, план у него имеется. И надо понять, каким боком он нам выйдет.

— С одной стороны, мне хочется, чтобы ты ошибся, — сказал Мишка презадумчиво. — Но с другой, я отдаю себе отчёт, что, скорее всего, ты как раз прав. Вот только это снова всё усложняет. И там, наверху, найдутся те, кто решит, что слишком сложно — это не есть хорошо.

Не есть вообще плохо.

Но ладно.

— Вскрытие я всё-таки проведу, — проворчал Николай Степанович, сдерживая зевоту. — Потому как порядок должен быть.

— Будет, — сказал я. — И…

Я поглядел на стену.

— И надо допросить того, кого вы перевезли во флигель. Причём срочно. Он что-то знает. И что-то настолько важное, что они тратят время и силы, пытаясь добраться.

Поэтому он нам нужен. Причём чем раньше, тем лучше.

— Там сложно всё, — Николай Степанович потёр шею. — Его нам отдали неохотно. Если сперва сестра Еськова нисколько не возражала против обследования, то после резко изменила своё мнение. Причём высказалась весьма категорично. Мол, не желает, чтобы над братом ставили эксперименты. При этом даже переместила Леонида из старой клиники в новую. А та расположена на территории монастыря и весьма закрытого. Алексею Михайловичу пришлось вмешаться. И пациент находится в, мягко говоря, неудовлетворительном состоянии. За ним присматривали, но…

Не слишком себя утруждая.

Человек был худ.

Он и на человека-то походил весьма условно. Коричневая кожа, причём не от загара, а словно бы сама по себе, обтягивала кости. И плотно. Так, что каждая была видна отчётливо. Да что там кости, я швы на черепе разглядеть мог сквозь эту вот пергаментно-тонкую кожу.

— Его голодом морили, что ли? — тихо поинтересовался Мишка.

Мужчина, обряженный в рубаху, которая не прикрывала и колен, держал в руках кусок хлеба. И на Мишкин голос даже не обернулся. Он сидел, уставившись в одну точку, в стену палаты, и улыбался тихой улыбкой безумца.

— Скорее никто не давал себе труда напоминать ему, что надо есть, — Николай Степанович подошёл к пациенту и взял его за руку, ту, что сжимала хлеб. Руку он поднёс ко рту. И тогда ноздри непомерно огромного на этом узком лице носа дрогнули, и мужчина сам потянулся к еде.

Один укус.

Рука, которую Николай Степанович отпустил, падает. А пациент, проглотив кусок, целиком, даже не разжёвывая, снова замирает. И взгляд его устремляется к стене.

— Он не испытывает голода или жажды, однако всё одно тело нуждается и в еде, и в воде. Как понимаю, в прежней лечебнице за ним ухаживали не в пример лучше. Потому он и дожил до наших дней.

Человек не шевелился.

Он и моргал-то редко.

И как его допрашивать? Чтоб… но надо. Как-то вот надо…

— А вот в монастырской лечебнице больше уповали на милость Господа и молитвы, — Николя снова поднял руки. Широкие ладони казались несуразно огромными для иссохших рук. Но зеленоватая целительская сила окутала их, просачиваясь сквозь кожу. — И ему повезло. Еще несколько дней и даже я не помог бы…

Милость, значит…

— А она объяснила, почему перевела? — Мишка разглядывал Еськова пристально. — В монастырскую?

— Деньги. Лечебница стоила дорого. А женщина не так давно овдовела, вынуждена была съехать со съёмной квартиры. Наследство муж оставил скромное, а у неё дети… — сказал Николай Степанович. — Правда, сколь мне известно, дочь её получила наследство от дальней родственницы, весьма круглую сумму, которая составила недурное приданое. Да и сын не меньшую…

Ещё одно чудесное совпадение.

— Я разговаривал с ней. Пока она хотела говорить. Всё повторяла, что демоны забрали душу её брата, что она столько лет надеялась на помощь врачей, но они не помогали. А вот Господь всё видит и подарит ему успокоение.

— Что с ним? — шёпотом спросил Тимоха и поёжился.

Кажется, он увидел в этом безумце себя.

— Как ни странно, физически он вполне здоров. Истощён до крайности, само собой, но это поправимо. Уход. Забота. Занятия. Его нужно не только кормить и поить, но и выводить гулять, заставлять двигаться. Он не сопротивляется. Вообще по ощущениям он как бы и не здесь… кстати, повреждений мозга, как и следов их, я не обнаружил. Иногда случаются приступы, когда он кричит, но весьма краткие.

— Позволите? — Мишка шагнул вперёд. — Конечно, я ничего такого не пробовал, но…

Он вдруг издал низкий горловой звук, такой… неприятный до крайности. Настолько, что и Тьма зашипела.

И человек дёрнулся. Он повернулся резко так, и показалось, что в выпуклых, каких-то по-совиному округлых глазах его появилось осмысленное выражение.

Правда, тотчас исчезло. И он отвернулся.

— Что вы сделали? — спросил Николя.

— Позвал. Он не сошёл с ума, — Мишка присел перед безумцем. — Точнее это не то безумие, которое происходит от травмы головы. Просто его душа потерялась. Хотя и не утратила связь с телом полностью.

Безумец качнулся влево.

И вправо.

И губы его искривились, словно он того и гляди заплачет. Правда, длилось это всего мгновенье. И вот уже снова черты разгладились, вернув на лицо прежнюю безмятежность.