— Тебе, Мора…

С кинжалом было бы надежнее, но… пламя вспыхнуло, объяв руку мертвым жаром. И призрачное пламя перекинулось на Роземского, а он заорал.

Как же он заорал…

Меня, честно, оглушило. Пальцы Роземского стиснули мои до хруста. И по телу покатилась судорога. А потом само это тело рухнуло на спину.

Ну и…

А следом огненный штырь пронзил мои многострадальные мозги. Гений, гений… тут бы в своем уме остаться, просто, безо всякой гениальности.

— Чтоб тебя! — меня попытались оттолкнуть. — Зачем ты…

Государь молча завалился на спину. Лицо его побелело, а губы стали синими. Из груди его вырвался сип, и Императрица, сдавленно охнув, подхватила мужа.

Чтоб…

— Стоять! — рявкнул я, когда ко мне качнулся кто-то из свитских. И трость Вдовствующей императрицы вытянулась, преграждая путь дядюшке Государя.

— Мальчик прав, — голос её был сух и мёртв. — Этот безумец просто тянул время.

Или не просто.

Но… Роземский лежал, а печать? Не сработала? Переход и её убил? Но она же ожила, что-то сделала… и башка у меня не от обилия впечатлений трещит. А где, спрашивается, явление?

Высшие силы, которые воздадут всем по…

И напоминая о них огонь лизнул живот.

— Простите, — я сунул руку за пазуху и зашипел, чтобы не материться от боли.

Камень сжег тряпку, кусок моего живота и почти продырявил ткань. Кстати, не знаю, из чего костюмчик сшит, но сукно отличнейшее, если до сих пор не рассыпалось.

— Он не позволил бы ему излечиться, а так… — конец трости ткнулся в грудь лежащего. — Так хотя бы получит по заслугам.

Где-то снизу или сбоку, или вообще сверху раздался протяжный скрежет-стон, и палубу качнуло.

А мне удалось подцепить камешек из крови Светозарного, пусть и не с первой попытки. Это как уголь из костра… ладно, не уголь, а кусок урановой руды скорее, причём фонящий настолько, что ты физически это ощущаешь.

— Чтоб…

Я вытащил дрянь и перекинул с руки на руку.

С ладони.

Подул.

На коже мигом вспухли пузыри и пошла расползаться багровая краснота. А я… я просто уронил эту штуку на грудь Государя, и зашипела, расползаясь, уже ткань мундира.

— Всё любопытней и любопытней, — голос за плечом был полон той же меланхолии. Интересно, у него вообще нервы имеются? Я поглядел на брата Государя. А тот на меня. — Даже спрашивать не буду, где вы это взяли.

— Подарили.

— Кто?

— Вот… такой… знаете, с крыльями, карающим мечом и головой грешника. Он в поместье приходил… ну и разговор у нас состоялся. Вот… а потом подарок сделал.

— Ага… — это прозвучало задумчиво.

И главное, никто даже не дернулся мешать или спасать. Стоят, смотрят. Только Государыня держит мужа за руку и дышит мелко, часто. Как женщина, которая изо всех сил пытается сдержать слезы.

А это больше не камень.

Ртуть?

Скорее всего… такая, серебристая, переливчатая лужица с закругленными краями. И она просачивается в тело…

— Меня теперь казнят? — я подул на руку, потому что болела адски.

Этак никакого здоровья не хватит с их спасениями.

— Вечная проблема, — брат Государя склонил голову к другому плечу. — Оно всегда так, и казнить, и награждать приходится одних и тех же личностей. Но всё зависит от исхода… кстати, а что вы сделали с несчастным безумцем?

Он указал на тело Роземского.

— Привет передал.

Правда, к слову.

Чистейшая.

— От высших сил. Были к нему некоторые вопросы…

И странно, что за ответами никто не спешит явиться.

Ртуть кипела. И с нею кипела кровь.

А потом Романов сделал вдох.

И выдох.

И снова вдохнул, вместе с тем эта дрянь проникла в тело, и тело начало светиться… ярко так… знакомо, я бы сказал.

— Вот же ж… — пробормотал брат Государя и меня за спину задвинул. — Вы, Громов, постарайтесь сделать вид, что вас тут нет.

Ага.

Я бы и сам не против. Я бы даже за был, чтоб меня тут реально не было. Я вообще в Гагры хочу. Вот то ли стресс повлиял, то ли просто в голове засело, как оно бывает со случайными мыслями. Но желание поехать в Гагры стало почти невыносимым.

А Государь сел.

И встал.

И сияние не поутихло, но… он вытянул руку, и капля света скатилась с пальца, чтобы упасть на и без того настрадавшийся паркет. Дерево зашипело, а по нему поползла трещина.

Прорыв? Светлый?

И чего делать-то?

— Стоять и дышать через раз. И надеяться, что поможет, — ответил мне брат Государя, и я понял, что снова говорю вслух. Нервы, нервы… куда ж мы без нервов-то.

А разлом расползался, что не добавляло спокойствия.

Нет, прошлую встречу я пережил, но это прошлую. На будущее мне никто гарантий целостности не давал. И что делать?

Я нащупал рукоять клинка, от которого исходила приятная, живительная даже прохлада. Только руку всё одно саднило. Ну да, и рана от пирамидки, и кровь эта ангельская… и собственная моя, стоило пальцами пошевелить, потекла, причём так, будто нарочно, будто клинок сам её притянул, потому что нормальная кровь не течет аккуратными струйками, а если и течет, то не вдоль, к клинку, а вниз, под воздействием силы тяжести.

Этой крови на силу тяжести было плевать.

Она коснулась темного лезвия.

И нет, из меня, к счастью, ничего не поперло, но то, как мир трещит за спиной, я услышал. Потянуло навью. А потом наш несчастный мир разорвало в двух местах, вытолкнув навстречу друг другу две фигуры.

Тьма и свет?

Зло и добро?

Как бы не так… чтоб оно все однозначно было, так нет же.

Романов, тот, который брат Государя, замер. И вообще все они. И не только они. Люди оцепенели, застыли мухами в сгустившемся вязком воздухе, который разделили свет и тьма. И обе силы потянулись друг к другу, коснулись…

И ничего не произошло.

Почти ничего.

Только света стало много. Так, что и не вынести. И дыхание перекрыло. А из Государя выглянуло создание, с которым я бы предпочел не встречаться.

Светозарный на сей раз обошелся без голов и мечей. Он и крылья распахивать не стал, явно не желая портить новый костюм. Но вот… натуру не спрячешь.

— Договор, — голос его прозвучал вовне, потому что человеческое тело явно было тесновато для такой силы. — Исполнен.

И от двух этих слов меня согнуло от боли. Я закашлялся, выплевывая брызги крови. Веером разлетелись, чтоб их…

— Исполнен, — на спину легла узкая женская ладонь. И дышать стало легче.

В принципе стало легче.

Кивок.

И шаг друг другу навстречу, к телу, что лежало между ними. И светлая тень отделяется от Государя, а тот падает мешком на пол. Но Светозарному это не интересно.

Ему больше не нужен человек для воплощения.

Две руки легли на грудь Роземского. Кажется, он очнулся и даже попытался закричать.

Кажется…

Он рот раскрыл, вот только ни звука не вырвалось. Зато две руки сжались и дернули, вытаскивая из Роземского нечто, невидимое людям, но явно… материальное?

Созвучное?

Как там папенька говорил? Энерго-информационная матрица? Или попросту душа… они подняли её, осмотрели и так же, деловитым, спокойным рывком разодрали пополам, как разрывают гнилую тряпку. И каждый, получив кусок, отступил. А потом…

— Договор, — голос Светозарного уже не причинял боли, хотя и норовил вывернуть наизнанку и меня.

Так, на всякий случай.

Сам он обернулся. Нечеловеческий пустой взгляд задержался на том, кто послужил проводником в этот мир. Думал Светозарный недолго.

Шаг.

Наклон.

Легчайшее прикосновение к голове человека. И сияние, исходившее от этого существа, окутало тело.

— Договор, — кивнула Мора и повернулась ко мне. — Печати вернутся.

— Так надо, — добавил Светозарный.

Надо, значит, надо. Кто бы спорил! Главное, что как понял, государь помирать передумал, Роземский получил по заслугам… мы победили, а потом уже пусть историки спорят, добро это или наоборот.

А я…

Я просто смотрел, как срастаются разрывы в пространстве.