Сегодня произведено было много обысков, приведших к аресту еще одной типографии с.-д. Обнаружено 5 пудов шрифта и много нелегальной литературы.

Петербуржская жизнь

Что сказать…

Наши дружеские посиделки завершились ещё одним сеансом внушения, причём в итоге у Евгения от натуги кровь носом пошла. Да не просто пошла — полилась ручьём. Он запрокинул голову, попытался встать, но не смог. И мне пришлось звать на помощь.

И я звал.

Громко, искренне испугавшись.

Конечно, страшно. Загнётся и где потом папеньку искать? Нет, Евгений был нужен живым. Пока, во всяком случае…

— А вас ведь предупреждали! — Николя появился сразу и подхватил Евгения под другую руку. — Вам нельзя выходить! Вы истощены, ослаблены…

Зеленая сила окутала тело, и кровь остановилась.

— Идёмте. Ещё и простуда. Как и когда вы умудрились её подцепить?

Взгляд у Евгения растерянный. И он сам, кажется, верит в простуду и слабость. И встаёт, и подчиняется. Что-то крепко его повело.

— Я выделю вам отдельную палату.

— Но…

— Не спорьте. Второй этаж, отличный вид из окна. Обычно мы просим плату, но в данном случае вам категорически рекомендован покой. Полный покой…

Мне даже немного жаль его.

Самую малость.

Но я давлю эту жалость.

Семья?

Моя, та, прежняя, тоже мне не радовалась. Да и я теперь понимал их. Ну, худо-бедно… С родственниками вообще порой бывает сложно. Я остался на крыльце, сидел, глядя на серый дождь и думал. Причём как-то вот… не знаю, обо всём и сразу.

— Сав? — Тимоха появился сзади.

— Всё нормально.

— Точно?

— Он попытался в голову влезть. Те же штуки вложить, что папеньку я люблю со страшной силой, что он мой друг, а прочие надо мной смеются…

Стандартный набор комплексов для юного и неуверенного в себе пацана.

— Но я — это я… зато я немного начал понимать, почему они такие.

— И? Считаешь, что они не виноваты?

— Тим, не возьмусь судить, — я покачал головой и, вытянув руку, коснулся тонкой струйки, что протянулась от крыши к земле. — Я и сам не ангел. Хотя ангелы эти… ну их, они ничуть не похожи на милых крылатых детишек. Ещё та хтонь. Так что даже не уверен, что хуже этих вот ангелов.

Тимоха фыркнул и встал у двери.

— Но в остальном… вот будь вы другими. Дед. Или ты. Танька меня сперва не слишком жаловала, но ведь приняла. А если бы нет? Если бы стыдились? В дом взяли, но… вот как второй сорт. Понимаешь? И раз за разом, раз за… постоянно вот в эту второсортность тыкали. А когда помощь нужна была, просто отвернулись, тихо оставили на произвол судьбы. Нет, что ни говори, в этом всём есть их вина.

— А его?

— Его не меньшая. В этой жизни ни у кого не бывает гладко. Но одни остаются людьми, а другие…

Как я.

Тот, прежний.

Я ведь тоже полагал, что если всё вот так, через задницу, то я право имею… на что? Да почти на всё, будем честны. Полным отморозком я, конечно, не стал. Но это скорее повезло?

Обстоятельства так сложились? Или, наоборот, не сложились? Потому что мало хватило.

— Что-то тебя на философию потянуло, — усмехнулся Тимоха.

— Это организм готовится вбирать в себя науку. В общем, ты тут за ним приглядывай, ладно? Евгений будет с отцом связываться, чтобы отчёт дать. Но как они это делают, не знаю. А потом, скорее всего, оба залягут на дно, переждут… из госпиталя, кстати, может и уйти, если решит, что Еськов умер.

— Решит. Он слушал, как Николай Степанович докладывал о смерти. И потом медсестру расспрашивал.

Это я тоже видел глазами теней.

Расспросы здоровья Евгению не прибавили. Прям волноваться начинаю, не надорвался бы наш менталист до срока.

— Не упусти его, ладно?

— Постараюсь. Ты о себе думай.

— А чего думать? Проклятье спит. Я в норме… Шуваловы глянут.

Не особо надеюсь, что помогут, однако мало ли.

Вдруг.

И соскучился я по ним, говоря по правде. И по Орлову. И по остальным…

— Сав…

— Тим, это всё равно не закончится, пока мы не найдём их. Если… если запороть сейчас, то отец уйдёт в тень. А потом вернётся. И я не хочу жить, постоянно оглядываясь.

И ожидая подвоха.

И выискивая признаки заговора в каждой тени.

Этак ведь и свихнуться недолго.

— Я понимаю, — Тимоха кивнул. А потом протянул газету. — От Мишки пришло.

Желтоватая бумага, и издание такое, грошовое, которое любит скандалы со сплетнями. А скандалов ныне хватало.

— Взрыв в Аптекарском переулке… — прочёл я заголовок. — Четверо погибших, пятеро раненых… в шесть утра… жандармерия… революционеры. Подорвались на собственных бомбах, чтобы не сдаваться… Перестрелка на Яблоневой. Семеро убиты. В том числе городовой…

Чистки начались.

Я знаю, что многое в газеты не попадёт. Но о революционерах пишут.

Тимоха вытащил из моих пальцев эту газету и протянул другую, сложенную вчетверо. И пальцем ткнул в объявление.

— С прискорбием сообщаем о кончине… это тоже?

Вихляев? Это вообще кто?

— Думский деятель, — пояснил Тимоха. — Весьма популярный в определённых кругах. Из числа сочувствующих делу революции, но прямых доказательств, что он связан не с теми людьми, не было.

А тут появились? Но не те, с которыми в суд можно? Или помер этот Вихляев ещё до визита людей в форме?

Ещё газета.

Перестрелка на Лиговке? И расписана красочно, душевно. Правда, здесь скорее речь о войне банд, но… а вот это имя знакомо. И публичный дом, который загорелся, помнится, мелькал в наших делах. Ага, ещё одна заметка, в которой репортёр пенял на падение нравов, но весьма живо расписывал, как из горящего публичного дома спасались не только дамы лёгкого поведения, но и приличные люди.

Особенно досталось некоему протоирею Н., ратовавшему за семейные ценности.

— Это… как его?

— Рваный, — подсказал Тимоха. — Ему кое-чем помогли, чтобы убрал своего старого неприятеля Касима. Он и убрал. И место его занял. Места. И склады, и подвалы. Там тоже группа работает. Много занятного нашли. И публичный дом этот не обошли вниманием.

Хорошо.

Если так, то хорошо. Как понимаю, к дому у Карпа Евстратовича собственные счёты. Ну и к тем, кто этим домом владеет.

— Его план работает, так? — тихо спросил я, откидываясь. — Отца. Зачистка идёт полным ходом.

— Замёрзнешь, — проворчал Тимоха.

— Да нет, стена… нормальная.

Прохладная. Чуть влажная. Но возвращаться в госпиталь не хочется. Пусть Евгений и спит сном младенца, но мало ли.

— Он сдал всех, кто был лишний. И жандармерия в мыле носится, спеша охватить всех… только пока больше суетятся. Революционеры, бандиты, заговорщики разной степени благородности…

— О последних писать не рискнут. Во всяком случае в открытую… но скоро таких заметок, — Тимоха поднял газету с некрологом. — Станет больше. И… если процесс состоится, то… ты же понимаешь, что людям не расскажут правду.

Понимаю.

Ещё бы.

Рассказать о тайном обществе, которое действовало не один десяток лет? Которое ставило эксперименты над людьми? Опаивало зельем, вытягивало силу, кормило революционеров, раздувая пламень народного гнева? И которое было создано обычным по местным меркам человеком?

Ладно, не обычным. Пока главной сволочью числится Бестюжин. Но тем паче. Целитель. Человек с безупречной репутацией? Состоящий на службе государя, вхожий к этому государю и к его семье? Нет, это будет сродни самоубийству.

Кто поверит, что государь и прочие не знали?

Не подозревали?

— И надеюсь, ты понимаешь, что…

— Тоже стоит помалкивать? Не допускать расхождений с официальной версией, какой бы маразматичной она ни была?

— Именно.

— Понимаю, Тим.

Нам здесь ещё жить. Семью возрождать, род отстраивать. Да и вообще сам мир… он ведь хрупкий, если подумать. И война в нём никому не пойдёт на пользу, а она разгорится, если это дерьмо выплывает. Подобного удара репутация Романовых может и не пережить, особенно, если станет известно об участии кого-то из блаженной семейки…