И сослали, думаю, не за дела, а за то, что дела эти выплыли к высочайшему неудовольствию.

Ладно, мне другое интересно.

Старушку-то зачем сюда потащили?

Протяжный скрежет сбил с мысли. И палуба опять вздрагивает, а потом начинает мелко-мелко вибрировать. Зазвенела, задребезжала посуда, что-то упало, покатилось, оставляя темные пятна на полу.

— Спокойствие! — капитан снова вскочил. — Двигатели включаются на полную мощность! И мы берем разгон!

И загон.

Государь поднялся, и следом повскакивали все, исключая вдовствующую императрицу, которая только на тросточку оперлась. Кстати, тросточка была резной, черной и украшенной птичьим черепом.

Эпатажная, однако, дама.

— Думаю, стоит перейти в основную залу и начать мероприятие, ради которого мы все тут собрались, — голос императора был бодр. А у меня сердце в груди опять заухало… и словно отзываясь на него, содрогнулась палуба, чуть накренилась.

— Совершается запланированный разворот!

Этак я ещё до начала всего помру…

— И во избежание паники прошу всех сохранять спокойствие! Помните, что мы все…

Ну и дальше про надежность.

Веру.

И прочие очень важные вещи.

— Знаете, господа, — Георгий Константинович выглядел не бледным — серым. — Я, конечно, знал, что встреча с Его императорским Величеством вызовет у меня душевные переживания. Но чтобы такие… идёмте. Пока мы всё-таки летим… кажется… и не стоит нарушать регламент.

Кстати, к подобному выводу пришёл не только он.

— Таким образом можно сделать выводы, что… — бодрый голос докладчика почти не дрожал. И заполнял залу, в которую нас провели.

Третий доклад кряду, а сколько ещё впереди, и думать не хочется. Все силы уходят на то, чтобы не уснуть. Даже волнение отступило.

Сидим мы у самой стеночки, если спиной к ней прислониться, то чувствуется, как эта стеночка мелко вибрирует. Точнее переборка, скрытая за декоративной панелью. Орлов вот развлечение в том нашёл. Прислонялся и выпрямлялся.

И снова прислонялся.

— Благодарю, — Государь сам похлопал и потом сказал пару слов, от которых докладчик залился краскою.

Дальше вручение награды.

Медаль на шею.

Грамота.

И очередь следующего. Причём не совсем понятно, где наше место в этой очереди. Но когда поднимается Светочка, я вдруг понимаю, что вот оно.

Она улыбается.

Мягко. Радостно. И выходит так, будто танцуя. И на сей раз в зале — не знаю, чем эта зала была до конференции, но переоборудовали её по конкретному плану — имеются и доска, и держатели для плакатов, и несколько столов, на которых можно выложить-выставить своё изобретение.

Я сую руку за пазуху.

Она должна заработать, но…

— Дим, Никит, Яр… кажется, начинается. Георгий Константинович, если что, вы прячьтесь… — не знаю, зачем это говорю, но чую.

Что-то произойдет.

На Светочке легкое платье. И улыбается она ясно-ясно… такая ясная улыбка у безумцев бывает.

Разворачиваются плакаты.

Раз.

И два… И это не плакаты, а листы бумаги, на которых закреплены детские рисунки. Солнышко. Небо. Трава. Люди… как люди, палка-палка-огуречик. Но я почему-то не способен отвести взгляда от палок с огуречиками. И не только я.

Как-то тихо становится.

Как перед бурей.

— Я… — голос Светочки звонок. Такой вот весенний колокольчик. — Я хотела рассказать про проект школы. Про то, как важно обучение для детей. Про то, что это даст им шанс в жизни и про то, что школ нужно больше. Столько, чтобы каждый ребенок мог получить образование.

Она повернулась к стене.

— Но правда в том, что вам это не нужно. Вы это всё слышали и не по разу…

Вздох.

И шелест… и кажется, публика озадачена.

— Слышали и забывали. Отворачивались. И сейчас снова отвернетесь. Так зачем оно? У меня была хорошая жизнь. Сперва… отец меня любил и баловал. И матушка любила. Пока не умерла. Потом отец снова женился, и мы не поладили с мачехой. Я ушла из дому. Глупость, право слово… но эта глупость позволила мне увидеть другой мир.

Она коснулась рисунка.

— Эти дети впервые увидели краски. И мне пришлось объяснять, что с ними делать. И зачем. Они не понимали, зачем тратить время и силы, и краски, и бумагу на рисование. Какой в этом толк? А потом украли… они вообще много воруют. Точнее тянут всё, что увидят. Не из испорченности, как вы сейчас подумали, но потому что жизнь их не учила другому. А ещё эти дети не умеют играть. В детские игры. Куклы? Их делают из палочек и конского волоса, обрывков веревки. Да и то лишь для самых маленьких… а потом, лет с трех-четырех им становится не до игр. Разве это нормально, когда дети не умеют играть?

Вопрос прозвучал в тишине.

— Они живут в нищете… и не живут — выживают. Их дома темны, как вся их жизнь, и темнота эта непроглядна…

Вежливое покашливание отвлекло прочих, но не Светочку.

— Сперва я надеялась, что смогу изменить это…

Я поднялся и выдернул Призрака.

Чтоб.

Романов близко. И свет его мешает. Мне и тут сидеть неприятно.

— Дим, твой Зевс сможет её как-то…

— Не всем, но кому-то ведь можно помочь. Вытянуть из этой темноты. Показать мир, который так удивителен… — Светочка повернулась ко мне и прижала палец к губам. — Не надо. Не стоит… вы не успеете… я уже почти… Просто этот мир, он такой жестокий…

На её ресницах повисли слезы, крупные, как жемчуг.

— А дети приходят в школу с надеждой, что жизнь их изменится. Но она не меняется и надежда быстро умирает… у них просто не хватает сил учиться. И родители против. Родителям нужна помощь, ведь они не справляются. Детей много. Всех надо кормить, одевать… или не всех. Иногда их просто продают. В услужение. В помощники… В город с надеждой, что там сумеют устроиться. На фабрики и заводы… только это смерть. Медленная и мучительная… та, которой они не заслуживают.

Светочка покачнулась и отступила.

И ещё на шаг.

Твою же ж…

— Я не хотела так. Не хотела… реформы, перемены… их ведь обещают. Снова обещают, но не делают. Ничего не делают, год за годом, век за веком. Поэтому правы те, кто ищет другого пути… только свет способен справиться с тьмой, — рука её поднялась к шее, чтобы зацепиться за тонкую цепочку, вытащить её. — И если Господь, который есть, это допускает, то… то пусть придёт. Пусть рассудит.

Тонкий звон струны.

И…

Надо было… надо было не допускать, не позволять… Вязкий воздух. Тяжелый. И сияние Романовых бьет треклятым прожектором. И рядом шипит Шувалов, прижимая Зевса к полу.

Я вижу, как встаёт Государь.

Он движется медленно, но у меня не получается даже пошевелиться… И вот пальцы Светочки справляются с цепью…

Кровь.

Кинжал. Я ждал кровь и кинжал. А она… Что она сделала? И Светочка поворачивается ко мне. В её глазах живёт безумие святости, а я… я чувствую, как меня окатывает новой волной жара. И не только меня. Кто-то шипит, кто-то кричит.

И сильнее трясется стена за спиной.

— Свет, — Светочка смотрит на меня. — Свет сильнее тьмы! Свет…

Свет распускается внутри неё, где-то в груди, к которой Светочка прижимает руки. А потом волной выходит, пробивая щиты, — за Светочкиной спиной раскрываются ангельские крылья.

Нет, ну вот она была отмороженной, конечно, но чтобы настолько.

А следом весь дирижабль встряхивает.

И я вижу, как за этими крыльями рвется пространство, выпуская уродливых, хищных, пусть и светлых, тварей…

[1] Личные деньги — это частные капиталы семьи, которые состояли из «собственных сумм» монарха, зарубежных вкладов, процентных бумаг и ценного имущества. То есть, взятые не из бюджета страны. Помимо того, что по сути Романовы владели страной, каждый из них имел собственные капиталы, которые мог тратить и тратил.

[2] «Приюты (прачечные) Магдалины» — сеть исправительных учреждений в Ирландии, управлявшихся католическими монашескими орденами с XVIII века до 1996 года. Туда отправляли женщин и девочек, считавшихся «падшими»: незамужних матерей, сирот, жертв насилия или «непослушных» детей. Девушек часто помещали туда по требованию родственников, священников или полиции. Фактически это были трудовые лагеря, где женщины подвергались жестокой эксплуатации.