А Савку, значит, знал?

Хотя, кажется, понимаю, к чему эта задушевная беседа. Голос у Евгения вкрадчивый, такой ласковый и одновременно с этим тягучий, что мёд. Его хочется слушать.

И верить всему, что сказано.

Мозги правят?

А логично. Сперва папенька кнутом махнул, а теперь Женечка с пряником явился. Теоретическим. Или не совсем, чтобы пряником, но лишь обещанием его.

— Они принадлежали роду Громовых, а не ему. И воспитывали их именно в преданности роду. Василий не имел возможностей повлиять на процесс…

Поёт, как по писанному.

— Ты — другое дело. Он полюбил твою мать…

Слушаю.

Киваю. Только медовый голос этот уже не действует. Он ластится, обнимает, оседая на коже сладкой патокой. Но тени с радостью её тянут внутрь. Я же слушаю превнимательно и наблюдаю за менталистом, который от натуги побелел, а на лбу испарина проступила. Значит, эта песня ему дорого обходится.

— Ты его настоящий наследник. Не по праву рождения, но по духу, по силе. И когда он вернётся, Громовы обретут славу и силу, которой никогда прежде не обладали. И власть небывалую.

Рот приоткрыть.

Глаза в глаза вперить, в эти вот стеклянные, и смотреть внимательно, не моргая. Евгений прямо выдохнул с облегчением. И с новым энтузиазмом пошёл по ушам ездить.

Про папеньку рассказывать, страдавшего в разлуке.

Скитавшегося.

Разочаровавшегося во всём. Осознавшего, сколь многое для него значит семья. Про то, как он издали, не смея приблизиться, наблюдал за мной. Как гордится успехами и желает поскорей прижать к отеческой груди. Прям ещё немного и разрыдаюсь от умиления.

И да, на слезу прилично так прошибает. Я даже носом шмыгнул, чтоб не разочаровывать человека-то. И Евгений с облегчением кивнул. Ага. Значит, это часть процесса внушения. Любовь к папеньке, точнее желание эту любовь заслужить.

А ведь с настоящим ребенком, тем более Савкой, могло бы и сработать.

К счастью, я не ребенок.

— Жрать? — деловито поинтересовалась Тьма, втянув липкую силу. И Призрак молча присоединился к просьбе. Менталист сидел рядом, такой близкий, доступный и сладкий в их понимании.

— Нет. Пока нет. Хотя… погоди. А ты можешь, допустим, не сразу его целиком, а вот тихонечко силу потянуть? Как это мелкие твари делают? Главное, незаметно.

Он и так вон умотался, а мы ещё больше умотаем. Пусть решит, что перенапрягся, со мной работая.

Тьма заворчала, но, кажется, согласилась. И тёмное облако тумана растеклось под ногами Евгения, обняло эти ноги и протянулось в штанины, спеша добраться до кожи.

Вот так.

Будет знать, как детей травить.

Кстати, а сегодня зелёного целительского марева вокруг фигуры не наблюдалось. И это тоже интересно.

— Слушай, — я воспользовался паузой — Евгений, кажется, устал трепаться, и сел. — А как ты это делаешь?

— Что именно?

— Внушение. В прошлый раз я видел в тебе целителя. Теперь ты скорее больной… вон, белый весь.

Интересно, кстати, это его истинный облик или как?

— Умения, Савелий, — он приосанился. — Тренировки и способность чувствовать других людей. Не обязательно внушать картинку, как это проповедуют классические учебники. Нет. Это тяжело, затратно и высок риск, что картинка вызовет у объекта отторжение. Всегда можно действовать проще. К примеру, задать разуму нужное направление, так, чтобы он сам увидел желаемое.

— Халат? Халаты носят целители.

— Именно! Василий говорил, что ты умён! И я вижу, что он был прав. Если надеть халат, то люди увидят целителя. В головах многих именно целители носят халаты. И мне останется лишь внушить, что это знакомый им целитель. А дальше они сами всё сделают. Никакого принуждения.

А сила?

Я ведь и марево силы видел. Спросить? Или нет, пожалуй, не стоит. Чем меньше эта заразина обо мне знает, тем сложнее ему воздействовать. Скорее всего, та же игра разума. Я знал, что целители зелёным светятся, вот и увидел, что хотел.

Евгений же растянул губы в улыбке.

— Я рад, что мы достигли взаимопонимания. И что ты согласился нам помочь…

— Ага, — я демонстративно потёр грудь. — Согласишься тут… с проклятьем-то. Между прочим, если он меня любит, то зачем проклятье⁈

Прозвучало именно так, как должно — с немалой обидой в голосе. Очень даже искренней, потому что это обидно, когда твой папенька — редкостный мудак.

— К сожалению, пережитые невзгоды сделали моего друга недоверчивым, — Евгений развёл руками. — Он ведь не знал, как ты отнесёшься к встрече. И даже если бы согласился, то без маяка переступить черту не выйдет.

А вот теперь врёт.

Я это понял чётко. Тьма? С силой я получал… что? Знание? Иммунитет к воздействию? И силу, само собой. Прикольно. Это ж так, если не с любым дарником — думаю, у тех, кто поопытней имеются свои секреты — то с некоторыми можно.

Вытягивать силу.

Ну и в целом-то…

Нет, жрать людей нехорошо, но некоторые, чего уж греха таить, прямо напрашиваются.

— Поэтому пришлось вот так… — тон Евгения стал извиняющимся. — Но я рад, что у вас всё хорошо.

То есть с папенькой он или не успел пообщаться, или тот просто-напросто не стал рассказывать, что я должным благоговением к родителю не проникся.

Или рассчитываю это благоговение внушить?

Интересно.

Очень.

— Так что тебе не о чем беспокоиться.

— А проклятье…

— Маяк.

И поток силы увеличился. Это он воздействует? Похоже на то. Тьма проглотила её с удовольствием. Кажется, менталист ей нравился.

— Это просто маяк. Чтобы твой отец смог до тебя дотянуться.

Очень успокаивает.

— Вдруг ему понадобится помощь? Или он захочет встретиться. Или ты захочешь.

— То есть я смогу позвать его?

Секундное замешательство дало мне ответ. Правдивый.

— Позвать — да, но… он не всегда имеет возможность откликнуться. Ты же понимаешь, что такой человек, как твой отец, может быть занят…

— Какой? — вклинился я с вопросом. Притомили, говоря по правде, дифирамбы.

— Великий, — Евгений произнёс это с придыханием. — Гениальный! Я читал его труд! Это… это не просто новое слово! Он изменит всё, что мы знаем о мире! О мироздании! Он даст новую основу! Новой науке…

Той, где в расход идут люди?

— Ты ещё мал и не понимаешь всей важности его открытий!

Понимаю.

В науках я не разбираюсь, а вот в людях так и неплохо.

— Однако, когда его имя впишут в скрижали вечности, ты будешь гордиться. Ты уже гордишься, — стеклянные глаза Евгения поймали мой взгляд. И моё отражение в них поплыло.

Я сам поплыл.

Пространство вокруг дрогнуло, исчезли точки опоры. Верх. Низ. И стороны. Всё исчезло, кроме этих выпуклых стеклянных глаз.

— Ты гордишься своим отцом. Ты любишь своего отца. Сильно. Сильнее, чем кого бы то ни было. Ты сделаешь всё, чтобы заслужить его любовь.

Эти слова в изменившемся мире проникали сквозь кожу. И та зачесалась. А в голове заныло. Это уже не липкая патока. Это что-то гораздо серьёзней.

Опасней.

— Сейчас ты уснёшь, — ледяные пальцы коснулись лба. — А когда проснёшься, будешь помнить наш разговор. Я друг. Отец друг. Остальные враги. Они тебе завидуют.

— Жрать? — осведомилась Тьма с робкой надеждой. И я выдохнул.

— Немного. Убери эту погань.

Она радостно втянула силу, которую вливали в меня, и даже от щедрот душевных поделилась с Призраком, который обиженно крякнул. Он тоже хотел кусок вкусного менталиста.

Давление ослабло.

И я выдохнул.

— Спи… ты должен спать…

Ну должен, так должен. Что я, со специалистом спорить стану? И я послушно растянулся на кровати, пытаясь уловить, чего же от меня хотят. Старается вон человек.

Ага.

Глаза закрыть.

Веки слипаются. Слипаются веки. Расслабленность. Нет, если б ещё во сне мозги не промывали, было бы просто замечательно.

Рядом завозился Метелька, что заставило Евгения занервничать.

— Спи, — приказ стал резким, и давление резко возросло.