Георгий Константинович аккуратно расправил юбки.

— Я взрослый человек. Я понимаю, что способности у всех разные. И дело не только в них, но и в том, как этими способностями распорядиться. Из меня не получилось бы ученого, но, смею надеяться, получился неплохой учитель.

— Получился, — согласился я.

Он криво усмехнулся.

— Меня многие недолюбливают. Считают слишком осторожным, порой… перегибающим палку, что, возможно, где-то и верно. Местами подловатым или откровенно подлым, вовлекающим в дискуссию, чтобы потом за неё наказать. Хотелось бы верить, что с возрастом ваши друзья поймут, насколько сложна и опасна жизнь. И что в дискуссию вовлечь легко, а в нынешней политической ситуации даже одного неверно подобранного слова, сказанного публично, может хватить, чтобы записали в революционеры… да и не только в нынешней. Во времена моей юности и чтения недозволенных книг хватало, чтобы отправить на виселицу[1]. Сейчас времена изменились, как полагают некоторые, но… мой опыт подсказывает, что это не продлится долго. Молодым людям, часто бывающим в обществе, нужно уметь думать и проявлять осторожность.

Он протянул мне чашку, а себе подвинул другую. Никакого фарфора, никакой тонкости. Одна выше, другая — ниже. Обе пузатые, глиняные и расписанные яркими цветами.

— Я не против вольности. И понимаю, что молодым хочется перемен. Что суть ваша такова и на том зиждется развитие мира, но… вольнодумство — опасный путь. Впрочем, мы не о нем.

Не о нем.

Но… методы у него, конечно, своеобразные донельзя. Действенные? Хрен его знает… но если так, то и вправду, лучше школьный карцер чем тюрьма и каторга.

— Так вот, вышло, что ваш батюшка учился с моим младшим братом. И отчего-то сильно его не взлюбил. Да, Захарушка был не сильно хорош собой. Невысокий, полноватый… нам с ним всегда тяжело давались физические упражнения, а вот читать мы любили, — Георгий Константинович подвинул мне сахарницу. — И читали много… Захарушке нравилось обсуждать книги. Правда, мне эти истории о душевных метаниях были не всегда понятны, хотя он и старался объяснить. Но в отличие от него, я уродился черствым. Потому Захарушка нашел единомышленников в литературном кружке. Знаю, что пытался писать и сам. Стихи, заметки, даже рассказы… некоторые отправлял в газеты. И дважды их напечатели. А значит, стихи эти оказались не так уж и дурны.

В стихах я разбираюсь чуть лучше, чем никак.

Интересно, а отец знал, что Георгий Константинович его помнит?

Или… нет?

Или для отца он был незначительным эпизодом? Скорее всего.

— Так вышло, что Захарушка столкнулся с вашим батюшкой на почве учебы. Вернее, это нельзя было назвать столкновением. Характер моего брата не допускал и мысли о конфликте. Ему от этого дурно делалось. Сперва это были ошибки Захара на какой-то лабораторной работе, кажется… я сам даром не обладаю, и учился даже не в университете, а на высших курсах при нем. А вот у Захара дар имелся. Он думал стать артефактором, чтобы пойти работать в лавку к отцу. И вот на лабораторной он что-то неправильно сосчитал. Но это же нормально, что ученик ошибается. Для того учеба и создана, собственно… однако ваш отец поднял его на смех. И при всех, прилюдно, раскритиковал проект, что весьма ударило по душевному состоянию Захара. Потом все повторилось. И Василий Громов громко заявил, что Захар находится не на своем месте. Что ему нужно уйти и освободить дорогу тем, кто действительно достоин. Что такие как Захар — унылая серая масса, не способная к свершениям. Что самим присутствием они лишают действительно талантливых людей шанса на образование, занимая места, которых крайне мало. Ну и прочее… далее он стал целенаправленно высмеивать Захара. Каждый его ответ, каждую работу, каждое выступление. Я узнал обо всем, когда насмешкам подвергались уже не только работы, но и сам Захар. Василий Громов умел быть язвительным. Его эпиграммы кололи, вызывали смех. И запоминались. По университету гуляли карикатуры, им созданные… а потом он узнал про творчество. Про стихи. Те, напечатанные. И высмеял уже их. А хуже того — переписал. И да, его собственные были ярче, но…

Ну, что и требовалось доказать. Дерьмом папенька был еще до вмешательства менталистов. Или там оно уже началось? Но даже если и так, то конкретно промыть мозги они бы не успели.

— Потом произошла нехорошая история с тайным студенческим обществом, где умышляли против Государя…

— И тогда тоже?

— Вас это удивляет? Тайные общества и заговоры — вещи вне времени. Сахар берите, не стесняйтесь, — Георгий Константинович вытащил тяжелую сахарницу-ладью. — Печенья не предложу, не держу. Одно время баловался, но мыши тут обнаглели до крайности.

— Спасибо!

Что-то мне как-то даже не по себе от этакой его внезапной доброты.

— Ваш брат, он…

— Захар едва не оказался в числе подсудимых. Его мучили допросами, а ваш отец продолжал травлю. И Захар не выдержал. Он оставил университет, — произнес Георгий Константинович. — Я предлагал ему пожаловаться. Хотел сам пойти к декану, к ректору, потому что никак невозможно допускать подобное. Но Захарушка запретил. Он не хотел доставлять проблем. Он был измотан этим противостоянием, подозрениями полиции, перспективой суда… кто-то из его знакомых по литературному кружку оказался в числе осужденных. К тому же наша матушка серьезно болела, а дела у отца шли не самым лучшим образом. И Захар отчего-то уверился, что плата за его обучение станет для семьи неподъемной ношей, особенно с учетом его вопиющей бесталанности.

М-да.

И как-то даже не знаешь, что ответить. Поэтому молча кидаю в чай куски сахара.

— Переубедить его не получалось. Он все твердил, что понял, осознал, что Громов просто открыл ему глаза на очевидное. И что он действительно никогда не хотел становиться артефактором… это не было правдой. Точнее не всей правдой. Может, у него не было горячего желания, но из него вышел бы мастер. Хороший мастер. Захарушка всегда отличался старательностью и ответственностью. Да, он не был гением, каковым провозгласили вашего отца, но… кто сказал, что миру нужны лишь гении?

Никто. А от таких гениев, как мой папенька, и вовсе лучше подальше держаться.

— Он принял бы мастерскую, которую пришлось продать. Оставил имя. Крепкое имя. Отца и деда знали. Им доверяли. И Захар продолжил бы этот путь, а его дети, возможно, подхватили бы… впрочем, хуже другое. Он перестал писать. Читать читал. Но теперь не пытался обсудить прочитанное, рассказать, поделиться мыслями. Скорее даже сложилось ощущение, что он начал бояться высказывать эти мысли. Сделался молчалив. Замкнут. Сжег свои тетради со стихами и заметками для будущей книги. Закончил курсы бухгалтеров. Поступил на службу. Обвинения в политической неблагонадежности сняли, вот и вышло. Его ценили, уважали…

— Но он был несчастен? Так? — спросил я тихо.

— Да, — согласился Георгий Константинович. — Он был глубоко несчастен. Его молчаливость с каждым годом усугублялась. Постепенно он вовсе стал избегать других людей, запершись в своем одиночестве. И я уже начинал опасаться за его рассудок…

Он замолчал.

— Но Господь смилостивился. И послал Машеньку. Это жена моего брата. Чудесная светлая женщина. Она сумела найти подход к его сердцу. И сердце это раскрылось. Захар стал оживать, он… он не вернулся, прежний. Это было невозможно. Однако и новый он был достойным человеком. Сделал карьеру. Машенька родила сыновей… он читал им книги. И еще сочинял историю. Детскую историю о нелепом рыцаре, которые путешествует во снах. Машенька записала эти сказки. Тайком, потому как он был против… их даже издали. Потом уже. Когда Захара не стало.

Георгий Константинович замолчал.

Да и я не спешил говорить. Что тут скажешь?

— А вы… вы с моим отцом разговаривали?

— Да, когда я осознал, что происходит с Захаром, я первым делом отправился к вашему отцу. Мне казалось, что произошло отвратительное недопонимание, что он ошибся, не оценил Захара. Что если познакомить их ближе, Громов поймет, какой чудесный человек — мой брат.